Кузмин Михаил Алексеевич
Rachilde. Рассказы

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Три розы
    Две овечки

Rachilde

  
   "Аполлонъ", No 2, 1909
   OCR Бычков М. Н.
  

TPИ POЗЫ *)

(Свѣтская исторійка)

*)Переводъ съ рукописи М. Кузмина.

  
   Сидя на пуффѣ, обтянутомъ, какъ тѣло кожей, полосатымъ шелкомъ цвѣта семги съ серебромъ, поэтъ Роперсъ цвѣтисто разсуждалъ о женщинахъ, положа нога на ногу, которыя -- онъ зналъ были красивы, a графиня Клотильда слушала его, улыбаясь.
   Полумракъ сумерокъ вызывалъ безвольность, можетъ быть, даже немного желанья. Лѣнивые, удлиненные нѣсколько къ низу, глаза, горькое выраженіе рта, рыжіе усы, уже посыпанные сѣрой амброй воспоминаній, пальцы, слишкомъ обремененные перстнями, сюртукъ, слишкомъ въ талію, вкрадчивое мальчишество, иногда пугающее своею неожиданностью,-- все придавало Роперсу видъ стариннаго придворнаго, какого нибудь распущеннаго философа, благороднаго искателя приключеній, и кромѣ того -- любителя окружающей роскоши, живущаго во времена Регентства.
   -- Я не люблю,-- говорилъ онъ голосомъ, привыкшимъ скандировать стихи,-- я не люблю, когда меня обвиняютъ въ ненависти къ женщинамъ, потому что женщины потеряли бы для меня всю цѣну, если бы я ихъ ненавидѣлъ; a такъ какъ, въ сущности, я ихъ люблю, я не простилъ бы себѣ, если бы внушалъ имъ страхъ, какъ не простилъ бы имъ, если бы онѣ мнѣ его внушили. Когда вечеромъ, совершенно интимно, наединѣ съ Вами, которая въ счетъ не идетъ, оставаясь для меня только другомъ, я могу мечтать, я мечтаю о темной нормандской лодкѣ, которая отвозила меня на войну... Я принадлежу къ нѣсколько болѣе отдаленной эпохѣ, чѣмъ повѣсы. Я былъ здоровѣе ихъ, и лепестки розъ, пролитыя въ ихъ крови на гильотинѣ, имѣютъ для меня менѣе прелести, чѣмъ вы думаете... Море!-- (Роперсъ гибко вскочилъ и зашагалъ по будуару развалистой походкой матроса, раскачивая туловищемъ, такъ что скрипѣлъ на немъ черный сатиновый кушакъ, обернутый три раза, какъ носили въ тотъ годъ, вмѣсто жилетовъ, что придавало поэту циничную небрежность свѣтскаго нагрузчика.) -- Море!.. Ахъ, графиня Клотильда, принцесса поэзіи, жрица извращенности, Вы ничего не знаете ни обо мнѣ, ни о морѣ. Что значитъ мой разсказъ о причудахъ писателя, когда его выслушиваетъ писательница? Мы -- суетны! сочиненьица, маленькая музыка! Знаете ли вы, что y меня была нормандская барка? Барка, на высокой кормѣ которой была вырѣзана медвѣжья морда съ пастью, еще точащей слюну послѣ прожеванной рыбы, барка еще болѣе пьяная убійствомъ и терпкимъ виномъ побѣдъ, чѣмъ безсмертный корабль Ренбо? Я пришелъ въ міръ поэзіи, насытившись крѣпкою пищей; симфонія сраженій, оркестрованная не для салоновъ, библейская легенда безъ вуалированной наготы, исторія любовныхъ похищеній безъ любви! Я испытывалъ голодъ и жажду, благоговѣйно неся трупъ Сирены, которая не хочетъ больше пѣть, такъ какъ люди боятся грозъ и сдѣлались картонными плясунами и ихъ одежда -- переплеты книгъ, безсильные и бездушные.-- Графиня, y васъ капиллеры неизвѣстнаго сорта; откуда вы ихъ достали? (Роперсъ прервалъ свою рѣчь, наклонясь къ голубому севрскому горшечку, гдѣ дрожали тонкіе волосики зеленаго растенія).
   -- Я не помню -- въ "Луврѣ" или въ "Bon Marche", вѣроятно. Это -- привившееся растеніе. Но продолжайте, мой другъ: вы такъ хорошо отплыли.
   -- Не смѣйтесь, Клотильда. Насъ заставляетъ сходить съ корабля именно то, что ли -- слишкомъ хорошо привившіяся растенія. О да, трупъ Сирены оставляетъ несшія его руки непріятно липкими, но это -- не прикосновеніе самой истины. Я видѣлъ ее мертвою, столь сладостно прекрасною, что можно было бы желать жить съ единственной цѣлью отомстить за нее. И ея закрытые глаза, нѣкогда блиставшіе зеленымъ блескомъ отъ черныхъ рѣсницъ, теперь будто склеенные каплями чернилъ, ея закрытые глаза смотрѣли на меня черезъ блѣдныя вѣки и, казалось, кричали:-- я мертва, оттого что зорко видѣла!-- Зачѣмъ ее пережилъ я, знавшій ее, съ дѣтства влюбленный въ прощальную легенду? Графиня, буря бушевала на морѣ, въ моемъ сердцѣ страстнаго моряка, молніи, какъ обнаженные нервы неба съ содранной кожей, бросали блѣдный блескъ на это мраморное чрево... покрытое красными жилками, такъ какъ въ эту ночь ее изнасиловали и она истекала кровью (Роперсъ вздохнулъ). Въ это время путешествій, образовывающихъ юношество, я самъ, веселый матросъ, развѣ и я не насиловалъ ее?-- но мнѣ отдали ее мертвой, и я бѣжалъ, унося ее, прямо впередъ, не зная куда, оплакивая красоту, любовь ея и свою скорбь. Я больше не плачу. Я понялъ въ тотъ бурный вечеръ, что океанъ составленъ изъ слезъ любви. И я усталъ отъ этого бѣга, усталъ, какъ на зарѣ послѣ бала. Вы понимаете меня? Если бы я смѣлъ говорить обыкновеннымъ языкомъ, я бы сказалъ, что морская болѣзнь въ ту роковую ночь заставила меня выплюнуть женщину. Но отъ Сирены я не отрекся; я набожно похоронилъ ее съ моей нормандской лодкѣ, привязавъ ядро къ ногамъ: такъ вѣрный юнга топитъ судно въ виду врага, оставшись одинъ на палубѣ. Честь поэта меня принуждала къ тому! Я заходилъ слишкомъ далеко, слишкомъ высоко, чтобы потомъ быть въ состояніи жениться на другихъ, на тѣхъ, что съ совершенно естественной граціей идутъ по подлому cyxoму пути. Я происхожу отъ первой въ мірѣ пѣвицы и сцена ея смерти баюкала меня бѣшенными волнами.
   Клотильда разразилась смѣхомъ, сдѣлавшимъ ея задумчивое лицо совсѣмъ молодымъ.
   -- Мой бѣдный Роперсъ, зачѣмъ мучить себя этимъ акробатнымъ презрѣніемъ къ простому языку? Будучи настолько одареннымъ для борьбы съ фразой и грубымъ жестомъ, зачѣмъ такъ бояться простыхъ вещей? Я бы хотѣла женить васъ на дочери нотаріуса, которая очаровательна, Роперсъ поглядывалъ на свои перстни, обвелъ глазами будуаръ. Восточныя ткани, жемчужно-желтыя, еще смутно блестѣли тамъ и сямъ; китайскіе божки слѣдили за нимъ своими гадкими, мудро сдержанными взглядами; Діана -- охотница натягивала свой лукъ, и букетъ мимозъ высилъ за нимъ свои золотые колокольчики -- маленькія неподвижно-веселыя гремушки въ намѣшливаго хорошаго вкуса.
   Роперсъ снова сѣлъ послѣ бурной рѣчи. Былъ ли онъ печаленъ или только обманутъ въ ожиданіяхъ? Нельзя было угадать, такъ какъ настоящія рыданія звучали въ его голосѣ, когда онъ говорилъ о своей прошлой жизни, о тайнахъ своей юности. Навѣрно онъ зашелъ дальше, чѣмъ думалъ, въ символическій океанъ, о которомъ говорилъ, и считалъ для себя славой то, что не было даже его преступленіемъ.
   У нѣкоторыхъ писателей все -- не болѣе, какъ литература, но что въ Роперсѣ пребывало самымъ вѣрнымъ,-- это его подлинная страсть къ этой женщинѣ, принцессѣ литературы, жизнь которой, столь же легендарная, какъ и его, ему внушала почти страхъ, настолько пустой онъ ее чувствовалъ, какъ и свою, настолько управляемой лишь вѣтромъ безумствъ, свирѣпо дующимъ въ горячемъ мозгу создателей химеръ.
   Графиня Клотильда откинулась, чтобы, коснувшись кнопки, заставить расцвѣсть цвѣтокъ свѣта. Роперсъ ее увидѣлъ такою же, какъ всегда: странной женщиной, скрывающей свою игру, рѣдко смѣющейся. Брюнетка съ тонкими губами, теплыми, умными глазами, она была одѣта въ платье съ монашескими складками и окутана въ черный вуаль, которому придавала отблескъ неба длинная вышивка изъ голубоватыхъ блестокъ.
   -- Роперсъ, хотите мою "дочь нотаріуса"?
   -- Нѣтъ, я предпочту чай.
   -- Вы отлично знаете, что въ непріемные дни y меня не пьютъ никакого чая.
   -- Значитъ, вы меня терпите.
   -- Я надзираю за вами, да.
   Это было жестоко. Поэтъ всталъ и, весь трепеща, подошелъ къ ней.
   -- Зачѣмъ вы оскорбляете меня, графиня! Мы оба изъ одной семьи. Мы абсолютное предпочитаемъ глупости, и если соглашаемся писать, чтобы меньше говорить, это потому, что мы слишкомъ много думаемъ о мертвой Сиренѣ въ нашихъ безнадежныхъ сердцахъ, Вы полюбили бы меня просто, если бы посмѣли, и я увѣренъ, что, несмотря на мои пороки, приключенія, ужасную репутацію, вы бы имѣли къ такому любовнику, какимъ я могу быть, уваженіе тѣмъ большее, то оно состояло бы изъ вашей благодарности къ любви, наконецъ стертой. Вамъ тоже неизвѣстна естественная любовь. Любовь привившаяся -- не лучшая. Ее достаютъ въ "Луврѣ" или въ "Bon marche", какъ ваши капиллэры.
   Графиня пожала плечами; выражало ли это недовольство или негодованіе? Особенно снисходительная до сихъ поръ къ отклоненіямъ разговора, она остерегалась замѣтить въ этомъ эксцентричномъ Роперсѣ человѣка, какъ всѣ. Какъ упрямый ребенокъ, она обхватила руками колѣни, сдвинутыя будто въ защиту отъ всякаго мужского поползновенія.
   -- Я не могу любить тѣхъ, которые знали Сирену раньше меня.
   -- Вы сами -- Сирена больше другой, такъ какъ вы никого, вы никого не любите, даже -- говорятъ -- вашего мужа...
   Графиня Клотильда быстро встала. Она хотѣла отдать приказаніе, крикнуть что-нибудь въ телефонъ, чтобы избѣжать тяжелаго взгляда Роперса. Поэтъ понялъ, что на сегодня дѣло проиграно. Нужно было хоть выйти изъ него красиво, спасти го, что она исключительно любила въ немъ: всегда живущую поэму авантюриста и салоннаго фантазера, и онъ прошепталъ совсѣмъ нѣжно, голосомъ такъ непохожимъ на только что бывшій тонъ моряка, носимаго бурнымъ вѣтромъ.
   -- Клотильда, злая принцесса, послушайте меня еще немного. Это -- сказка. Вы требуете, чтобы я женился, я вамъ надоѣдаю, и вы ищете для меня простую женщину съ примитивными желаніями? Я исполню ваше требованіе, но съ однимъ условіемъ. A именно, чтобы выбранная вами для меня дѣвушка могла, съ совершенно закрытыми глазами, назвать мнѣ цвѣтъ трехъ розъ, которыя я сорву для нея въ моемъ саду, въ нашемъ символическомъ саду: бѣлой, красной и желтой; эти цвѣта она должна угадать единственно по различію запаха. Если она не ошибется, я подумаю. До свиданія, графиня. Развѣ я не достаточно простъ?
   И поднявъ къ своимъ губамъ руки Клотильды, онъ ихъ медленно повернулъ, чтобы поцѣловать въ ладонь.
   Она улыбнулась ему снова снисходительно и покорно. И снова между ними пробѣжалъ трепетъ невозможнаго.
  

ДВѢ ОВЕЧКИ *)

(СЕЛЬСКАЯ ИСТОРІЙКА)

  

*) Переводъ съ рукописи М. Кузмина.

  
   Вечеръ поднимается, потому что вся темнота идетъ отъ земли. Само по себѣ, лѣтнее небо можетъ ли потерять свой блескъ? Изъ долины раскрывается крыло, сначала прозрачное, трепещущее въ воздухѣ лилово-розовыми отблесками, какіе можно видѣть на брюшкѣ нѣкоторыхъ породъ голубей во время полета. Крыло увеличивается, проходитъ между солнцемъ и оврагами внизу, отъ него скользятъ тѣни, вытягиваются въ длинныя перья, столь легкія, что они совсѣмъ не кажутся черными, потомъ долина мало-по-малу надѣваетъ трауръ по чудному дню, въ который она была влюблена съ дѣтства, съ его утра.
   Дорога, трижды свободнымъ поясомъ обогнувъ гору, вдругъ течетъ одной полосой бѣлой ленты и падаетъ въ пропасть луговъ, откуда робко виднѣются верхушки небольшой колокольни съ низкой крышей, маленькіе домики, уже надѣвшіе соломенные колпаки и въ страхѣ расширяющіе зрачки слуховыхъ оконъ. Это часъ, когда пастухи спускаются съ горъ, пчелы летятъ домой, священный часъ, когда человѣкъ, молчавшій весь день, будто подавленный восторгомъ начинаетъ пѣсню, понятную всѣмъ, словами которой служатъ вздохи, прерываемые страстными призывами.
   Съ двухъ сторонъ дороги идутъ два пастуха, гоня стадо тощихъ овецъ; мальчикъ, болѣе худой, чѣмъ его овцы, и дѣвочка, болѣе тонкая, чѣмъ ея ягнята. Они бросаютъ украдкою другъ на друга враждебные взгляды. Двѣ собаки ворчатъ. Всѣ четверо они -- враги. Съ самаго утра -- въ ссорѣ. Начали собаки, a люди еще не помирились. У босой дѣвочки красная юбка, обшитая шнуркомъ, ея рубашка вздувается на груди, но посерединѣ не сходится, будто растянута въ обѣ стороны чѣмъ-то твердымъ, какъ двѣ половинки яблока. У нея маленькое недовольное лицо, прищуренные глаза, пряди плоскихъ волосъ обрамляютъ виски. Она идетъ раскачиваясь, такъ какъ ей хотѣлось бы имѣть бедра женщины, a на платьѣ къ стальной цѣпочкѣ прикрѣплены новыя ножницы, это вовсе не значитъ, что она умѣетъ шить, но такъ носятъ всѣ хорошія хозяйки въ деревнѣ; ножницы стоятъ 13 су, и ясно видно, что есть, изъ чего тратиться. У мальчика темные холщевые штаны закручены въ видѣ толстыхъ валиковъ выше колѣнъ; его ноги отъ этого кажутся болѣе сухими, какъ палки, и темныя космы грубо спускаются на дикіе глаза. Двѣ собаки: Забри и Мазу, при поворотѣ послѣдняго спуска враждебно ворчатъ; овцы кучей тычутся, пряча морды въ хвосты подругъ, чтобы спасти горбатые носы отъ мухъ, которыя хотятъ класть гуда яйца. (У мухъ странныя затѣи!)
   Забри старъ; Мазу побойчѣе, бросается. Они вцѣпляются другъ другу въ горло. Пастухи вопятъ за разъ. -- Сюда, Забри! -- Тихо, Мазу! -- Падаль! -- Дурья башка, чтобъ тебя разорвало! Чтобъ парши тебя заѣли! Господи Боже мой! Каковъ попъ, таковъ и приходъ! Чортова кукла!
   Вотъ они, лицомъ къ лицу, поднявъ кулаки. Мальчикъ ждетъ, стоя; дѣвочка подходитъ. Они пожираютъ другъ друга глазами, готовы пустить въ ходъ зубы н ногти. Собаки рычатъ: Забри, ползая по землѣ, Мазу, настороживъ уши. Овцы жалобно сбились въ кучу по сторонамъ дороги, ища объясненія всему происходящему, и печально блеютъ. Вдругъ дѣвочка схватываетъ ножницы, встряхивая стальною цѣпью, которая сверкаетъ вдоль заштопанной, юбки, какъ оружіе или нить драгоцѣнныхъ камней. Наконецъ, она догадалась почему хозяйки носятъ ножницы: чтобы выкалывать глаза ухаживателямъ!.. она открываетъ ихъ... по острію на глазъ... Веселая работа!.. ~ Марго, собачья дочь! это не шутки! -- кричитъ пастухъ, смутно безпокоясь. -- Сикаръ, собачій сынъ, подойди-ка, я посмотрю!
   Тогда Сикаръ, собачій сынъ, y котораго нѣтъ ножницъ, a ножъ остался въ карманѣ -- въ концѣ концовъ, не стоитъ рѣзать капризныхъ козъ, разъ онѣ такъ тощи,-- быстро нагибается и беретъ добрую пригоршню песка. Разъ дѣло пошло на то, чтобъ ослѣпить другъ друга, нужно это сдѣлать честь честью. Онъ подымается, надоумленный землею, всегда милосердной, и бацъ -- бросаетъ всю пригоршню въ лифъ, какъ разъ туда, гдѣ онъ не сходится, разстегнутый неизвѣстно какою половиною яблока, такъ что видно тѣло. Дѣвочка роняетъ ножницы. Будто похлебка, будто вся ночь просыпалась ей на грудь, чтобы запылить тѣло!
   Такъ колко, такъ ужасно щекотитъ песокъ, a пахнетъ за разъ и ванилью, и перцемъ. Она выпрямилась, ругаясь, какъ мужикъ за плугомъ, чтобы разстегнуть рубашку и вытрясти эту ненавистную шутку. Онъ смѣется, держась за бока: -- Немного нужно, чтобы дѣвки поскидали юбки.
   И онъ звонко хлопаетъ въ ладони, межъ тѣмъ, какъ внимательная ночь заплетаетъ вокругъ дѣтей гирлянды фіалокъ,
   -- Это тоже не шутка!-- кричитъ она, плача съ досады.
   -- Это получше, чѣмъ выколоть глазъ -- оправдывается мальчикъ коварно. Они стоятъ, запыхавшись, другъ противъ друга, a собаки садятся на заднія лапы.
   -- Постой, я тебѣ помогу,-- говоритъ мальчикъ, невольно тронутый ея слезами. Немного стемнѣло; будто въ самомъ дѣлѣ они оба слегка ослѣпли. Сикаръ похожъ на свою собаку, когда она пробуетъ схватить брыкливую овцу.
   -- Нужно развязать юбку, лучше вытрясется!
   -- Спасибо за совѣтъ, отвяжись самъ-то!
   Она знаетъ, какъ нужно вести себя дѣвушкамъ, но, Боже мой, какъ щекотно. Вотъ онъ фыркнулъ и смѣется, захлебывается отъ хохота, къ соблазну собакъ.
   -- Ты съ ума такъ сойдешь -- говоритъ Сикаръ, опять разсерженный, Онъ беретъ ее за руку и прямо ведетъ на склонъ горы. Овцы бредутъ за ними. Ночь, бродячая ищейка, съ пальцемъ y рта, крадется вослѣдъ, обрывая свои фіалки. Какъ шумъ ливня, дробно сыпятся спѣшные шаги овецъ. Собаки -- задумчивы,
   -- Кончено смѣяться надо мной? -- спрашиваетъ Сикаръ.
   -- Да, кончено ссориться, -- вздыхаетъ Марго.
   Они опять останавливаются, на этотъ разъ -- сердце къ сердцу.
   -- Когда-нибудь полюбишь? -- смиренно молитъ Сикаръ.
   -- Къ будущей Пасхѣ, -- отвѣчаетъ дѣвочка, ласкаясь къ его груди.
   И вотъ они цѣлуются.
   Раскрывается побѣдная ночь, подымается въ горы, и ничто больше не блеститъ, только бѣлый носъ внезапно выплывшей луны... да развѣ еще, подъ наскоро застегнутой рубашкой Марго, бѣлѣютъ два яблонныхъ цвѣта, отысканные свѣжими устами ночи, этой любовной ищейки.
   Они идутъ, взявшись за руки и размахивая ими, такъ какъ хотятъ пѣть отъ полноты сердца, и стихаетъ остатокъ ярости, чисто изъ приличія, y собакъ, ошеломленныхъ этимъ новымъ согласіемъ.
   Вдругъ Марго поднимаетъ голову.
   -- Слышишь? -- говоритъ она.
   Звукъ доносится къ нимъ, далекій и близкій, какъ жужжаніе мухи.
   -- Это рогачъ, -- утверждаетъ мальчикъ. -- Ты знаешь? Тотъ, что тычется въ людей, какъ сумасшедшій.
   Дѣйствительно это шумъ насѣкомаго, очень большого насѣкомаго. Пастухи, когда природа спитъ, привыкли вѣрить ей, какъ дѣти своей матери.
   -- Но это -- гроза! -- вскрикиваетъ дѣвочка въ испугѣ.
   -- Да, это -- громъ! -- бормочетъ мальчикъ.
   Ошеломленные, ихъ маленькіе худые силуэты соединяются посреди дороги, не догадываясь послѣдовать примѣру тощихъ овецъ, которыя инстинктивно раздѣляются на два стада, каждое подъ охраной своей собаки...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   Гроза разразилась...
   -- Ну, что такое? -- спрашиваетъ одинъ изъ шофферовъ, управляющихъ полетомъ могучей машины, держа въ рукахъ желѣзный кругъ въ родѣ тѣхъ вѣнцовъ, которыми надѣляютъ головы мучениковъ.
   -- Овцы -- небрежно отвѣчаетъ другой, не видя ничего ненормальнаго въ дорожномъ толчкѣ.
   И выпуклые, феноменальные глаза машины летятъ, летятъ, сверкаютъ дьявольскимъ блескомъ въ глубинѣ долины, въ глубинѣ бархатныхъ безднъ.
   Дѣйствительно, это -- рогачъ, сумасшедшій рогачъ, который тычется въ людей, не видя дороги.
   ...Тамъ, далеко, позади чудовища, собаки жалобно воютъ, и блеютъ покинутыя овцы.
   Легкое пепельное покрывало кроетъ тѣла. Дѣвочка вся скорчилась, грудь открыта по настоящему на этотъ разъ; она не застегнетъ своего савана. Мальчикъ лежитъ ничкомъ, лицомъ въ пыль, ноги его раздавлены, одна изъ нихъ съ огромнымъ большимъ пальцемъ, вздутымъ, окровавленнымъ, какъ клешня краба, въ предсмертной дрожи поднимается къ небу.
   У этихъ двухъ дѣтей волосы уже сѣды, такъ какъ смерть ихъ состарила очень быстро.
  
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru