Есенин Сергей Александрович
Анна Снегина

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Оценка: 6.41*315  Ваша оценка:






                            Сергей Есенин



          Анна Снегина







                        А. Воронскому





          1







     "Село, значит, наше - Радово,

     Дворов, почитай, два ста.

     Тому, кто его оглядывал,

     Приятственны наши места.

     Богаты мы лесом и водью,

     Есть пастбища, есть поля.

     И по всему угодью

     Рассажены тополя.



     Мы в важные очень не лезем,

     Но все же нам счастье дано.

     Дворы у нас крыты железом,

     У каждого сад и гумно.

     У каждого крашены ставни,

     По праздникам мясо и квас.

     Недаром когда-то исправник

     Любил погостить у нас.



     Оброки платили мы к сроку,

     Но - грозный судья - старшина

     Всегда прибавлял к оброку

     По мере муки и пшена.

     И чтоб избежать напасти,

     Излишек нам был без тягот.

     Раз - власти, на то они власти,

     А мы лишь простой народ.



     Но люди - все грешные души.

     У многих глаза - что клыки.

     С соседней деревни Криуши

     Косились на нас мужики.

     Житье у них было плохое -

     Почти вся деревня вскачь

     Пахала одной сохою

     На паре заезженных кляч.



     Каких уж тут ждать обилий, -

     Была бы душа жива.

     Украдкой они рубили

     Из нашего леса дрова.

     Однажды мы их застали...

     Они в топоры, мы тож.

     От звона и скрежета стали

     По телу катилась дрожь.



     В скандале убийством пахнет.

     И в нашу и в их вину

     Вдруг кто-то из них как ахнет! -

     И сразу убил старшину.

     На нашей быдластой сходке

     Мы делу условили ширь.

     Судили.  Забили в колодки

     И десять услали в Сибирь.

     С тех пор и у нас неуряды.

     Скатилась со счастья вожжа.

     Почти что три года кряду

     У нас то падеж, то пожар".



                *



     Такие печальные вести

     Возница мне пел весь путь.

     Я в радовские предместья

     Ехал тогда отдохнуть.



     Война мне всю душу изъела.

     За чей-то чужой интерес

     Стрелял я в мне близкое тело

     И грудью на брата лез.

     Я понял, что я - игрушка,

     В тылу же купцы да знать,

     И, твердо простившись с пушками,

     Решил лишь в стихах воевать.

     Я бросил мою винтовку,

     Купил себе "липу"(1), и вот

     С такою-то подготовкой

     Я встретил 17-ый год.



     Свобода взметнулась неистово.

     И в розово-смрадном огне

     Тогда над страною калифствовал

     Керенский на белом коне.

     Война "до конца", "до победы".

     И ту же сермяжную рать

     Прохвосты и дармоеды

     Сгоняли на фронт умирать.

     Но все же не взял я шпагу...

     Под грохот и рев мортир

     Другую явил я отвагу -

     Был первый в стране дезертир.



                *



     Дорога довольно хорошая,

     Приятная хладная звень.

     Луна золотою порошею

     Осыпала даль деревень.

     "Ну, вот оно, наше Радово, -

     Промолвил возница, -

     Здесь!

     Недаром я лошади вкладывал

     За норов ее и спесь.

     Позволь, гражданин, на чаишко.

     Вам к мельнику надо?

     Так вон!..

     Я требую с вас без излишка

     За дальний такой прогон".

     . . . . . . . . . . . . . . . .

     Даю сороковку.

     "Мало!"

     Даю еще двадцать.

     "Нет!"

     Такой отвратительный малый.

     А малому тридцать лет.

     "Да что ж ты?

     Имеешь ли душу?

     За что ты с меня гребешь?"

     И мне отвечает туша:

     "Сегодня плохая рожь.

     Давайте еще незвонких

     Десяток иль штучек шесть -

     Я выпью в шинке самогонки

     За ваше здоровье и честь..."



                *



     И вот я на мельнице...

     Ельник

     Осыпан свечьми светляков.

     От радости старый мельник

     Не может сказать двух слов:

     "Голубчик!  Да ты ли?

     Сергуха!

     Озяб, чай?  Поди продрог?

     Да ставь ты скорее, старуха,

     На стол самовар и пирог!"



     В апреле прозябнуть трудно,

     Особенно так в конце.

     Был вечер задумчиво чудный,

     Как дружья улыбка в лице.

     Объятья мельника круты,

     От них заревет и медведь,

     Но все же в плохие минуты

     Приятно друзей иметь.



     "Откуда?  Надолго ли?"

     "На год".

     "Ну, значит, дружище, гуляй!

     Сим летом грибов и ягод

     У нас хоть в Москву отбавляй.

     И дичи здесь, братец, до черта,

     Сама так под порох и прет.

     Подумай ведь только...

     Четвертый

     Тебя не видали мы год..."

     . . . . . . . . . . . . . . . .

     . . . . . . . . . . . . . . . .



     Беседа окончена...

     Чинно

     Мы выпили весь самовар.

     По-старому с шубой овчинной

     Иду я на свой сеновал.

     Иду я разросшимся садом,

     Лицо задевает сирень.

     Так мил моим вспыхнувшим взглядам

     Состарившийся плетень.

     Когда-то у той вон калитки

     Мне было шестнадцать лет,

     И девушка в белой накидке

     Сказала мне ласково:  "Нет!"

     Далекие, милые были.

     Тот образ во мне не угас...

     Мы все в эти годы любили,

     Но мало любили нас.





          2







     "Ну что же!  Вставай, Сергуша!

     Еще и заря не текла,

     Старуха за милую душу

     Оладьев тебе напекла.

     Я сам-то сейчас уеду

     К помещице Снегиной...

     Ей

     Вчера настрелял я к обеду

     Прекраснейших дупелей".



     Привет тебе, жизни денница!

     Встаю, одеваюсь, иду.

     Дымком отдает росяница

     На яблонях белых в саду.

     Я думаю:

     Как прекрасна

     Земля

     И на ней человек.

     И сколько с войной несчастных

     Уродов теперь и калек!

     И сколько зарыто в ямах!

     И сколько зароют еще!

     И чувствую в скулах упрямых

     Жестокую судоргу щек.



     Нет, нет!

     Не пойду навеки!

     За то, что какая-то мразь

     Бросает солдату-калеке

     Пятак или гривенник в грязь.



     "Ну, доброе утро, старуха!

     Ты что-то немного сдала..."

     И слышу сквозь кашель глухо:

     "Дела одолели, дела.

     У нас здесь теперь неспокойно.

     Испариной все зацвело.

     Сплошные мужицкие войны -

     Дерутся селом на село.

     Сама я своими ушами

     Слыхала от прихожан:

     То радовцев бьют криушане,

     То радовцы бьют криушан.

     А все это, значит, безвластье.

     Прогнали царя...

     Так вот...

     Посыпались все напасти

     На наш неразумный народ.

     Открыли зачем-то остроги,

     Злодеев пустили лихих.

     Теперь на большой дороге

     Покою не знай от них.

     Вот тоже, допустим... C Криуши...

     Их нужно б в тюрьму за тюрьмой,

     Они ж, воровские души,

     Вернулись опять домой.

     У них там есть Прон Оглоблин,

     Булдыжник, драчун, грубиян.

     Он вечно на всех озлоблен,

     С утра по неделям пьян.

     И нагло в третьевом годе,

     Когда объявили войну,

     При всем честном народе

     Убил топором старшину.

     Таких теперь тысячи стало

     Творить на свободе гнусь.

     Пропала Расея, пропала...

     Погибла кормилица Русь..."



     Я вспомнил рассказ возницы

     И, взяв свою шляпу и трость,

     Пошел мужикам поклониться,

     Как старый знакомый и гость.



                 *



     Иду голубою дорожкой

     И вижу - навстречу мне

     Несется мой мельник на дрожках

     По рыхлой еще целине.

     "Сергуха!  За милую душу!

     Постой, я тебе расскажу!

     Сейчас!  Дай поправить вожжу,

     Потом и тебя оглоушу.

     Чего ж ты мне утром ни слова?

     Я Снегиным так и бряк:

     Приехал ко мне, мол, веселый

     Один молодой чудак.

     (Они ко мне очень желанны,

     Я знаю их десять лет.)

     А дочь их замужняя Анна

     Спросила:

     - Не тот ли, поэт?

     - Ну, да, - говорю, - он самый.

     - Блондин?

     - Ну, конечно, блондин!

     - С кудрявыми волосами?

     - Забавный такой господин!

     - Когда он приехал?

     - Недавно.

     - Ах, мамочка, это он!

     Ты знаешь,

     Он был забавно

     Когда-то в меня влюблен.

     Был скромный такой мальчишка,

     А нынче...

     Поди ж ты...

     Вот...

     Писатель...

     Известная шишка...

     Без просьбы уж к нам не придет".



     И мельник, как будто с победы,

     Лукаво прищурил глаз:

     "Ну, ладно!  Прощай до обеда!

     Другое сдержу про запас".



     Я шел по дороге в Криушу

     И тростью сшибал зеленя.

     Ничто не пробилось мне в душу,

     Ничто не смутило меня.

     Струилися запахи сладко,

     И в мыслях был пьяный туман...

     Теперь бы с красивой солдаткой

     Завесть хорошо роман.



                 *



     Но вот и Криуша...

     Три года

     Не зрел я знакомых крыш.

     Сиреневая погода

     Сиренью обрызгала тишь.

     Не слышно собачьего лая,

     Здесь нечего, видно, стеречь -

     У каждого хата гнилая,

     А в хате ухваты да печь.

     Гляжу, на крыльце у Прона

     Горластый мужицкий галдеж.

     Толкуют о новых законах,

     О ценах на скот и рожь.

     "Здорово, друзья!"

     "Э, охотник!

     Здорово, здорово!

     Садись!

     Послушай-ка ты, беззаботник,

     Про нашу крестьянскую жисть.

     Что нового в Питере слышно?

     С министрами, чай, ведь знаком?

     Недаром, едрит твою в дышло,

     Воспитан ты был кулаком.

     Но все ж мы тебя не порочим.

     Ты - свойский, мужицкий, наш,

     Бахвалишься славой не очень

     И сердце свое не продашь.

     Бывал ты к нам зорким и рьяным,

     Себя вынимал на испод...

     Скажи:

     Отойдут ли крестьянам

     Без выкупа пашни господ?

     Кричат нам,

     Что землю не троньте,

     Еще не настал, мол, миг.

     За что же тогда на фронте

     Мы губим себя и других?"



     И каждый с улыбкой угрюмой

     Смотрел мне в лицо и в глаза,

     А я, отягченный думой,

     Не мог ничего сказать.

     Дрожали, качались ступени,

     Но помню

     Под звон головы:

     "Скажи,

     Кто такое Ленин?"

     Я тихо ответил:

     "Он - вы".





          3







     На корточках ползали слухи,

     Судили, решали, шепча.

     И я от моей старухи

     Достаточно их получал.

     Однажды, вернувшись с тяги,

     Я лег подремать на диван.

     Разносчик болотной влаги,

     Меня прознобил туман.

     Трясло меня, как в лихорадке,

     Бросало то в холод, то в жар

     И в этом проклятом припадке

     Четыре я дня пролежал.



     Мой мельник с ума, знать, спятил.

     Поехал,

     Кого-то привез...

     Я видел лишь белое платье

     Да чей-то привздернутый нос.

     Потом, когда стало легче,

     Когда прекратилась трясь,

     На пятые сутки под вечер

     Простуда моя улеглась.

     Я встал.

     И лишь только пола

     Коснулся дрожащей ногой,

     Услышал я голос веселый:

     "А!

     Здравствуйте, мой дорогой!

     Давненько я вас не видала.

     Теперь из ребяческих лет

     Я важная дама стала,

     А вы - знаменитый поэт.

     . . . . . . . . . . . . . . . .



     Ну, сядем.

     Прошла лихорадка?

     Какой вы теперь не такой!

     Я даже вздохнула украдкой,

     Коснувшись до вас рукой.

     Да...

     Не вернуть, что было.

     Все годы бегут в водоем.

     Когда-то я очень любила

     Сидеть у калитки вдвоем.

     Мы вместе мечтали о славе...

     И вы угодили в прицел,

     Меня же про это заставил

     Забыть молодой офицер..."



                 *



     Я слушал ее и невольно

     Оглядывал стройный лик.

     Хотелось сказать:

     "Довольно!

     Найдемте другой язык!"



     Но почему-то, не знаю,

     Смущенно сказал невпопад:

     "Да...  Да...

     Я сейчас вспоминаю...

     Садитесь.

     Я очень рад.

     Я вам прочитаю немного

     Стихи

     Про кабацкую Русь...

     Отделано четко и строго.

     По чувству - цыганская грусть".

     "Сергей!

     Вы такой нехороший.

     Мне жалко,

     Обидно мне,

     Что пьяные ваши дебоши

     Известны по всей стране.

     Скажите:

     Что с вами случилось?"

     "Не знаю".

     "Кому же знать?"

     "Наверно, в осеннюю сырость

     Меня родила моя мать".

     "Шутник вы..."

     "Вы тоже, Анна".

     "Кого-нибудь любите?"

     "Нет".

     "Тогда еще более странно

     Губить себя с этих лет:

     Пред вами такая дорога..."

     Сгущалась, туманилась даль...

     Не знаю, зачем я трогал

     Перчатки ее и шаль.

     . . . . . . . . . . . . . . . .

     Луна хохотала, как клоун.

     И в сердце хоть прежнего нет,

     По-странному был я полон

     Наплывом шестнадцати лет.

     Расстались мы с ней на рассвете

     С загадкой движений и глаз...



     Есть что-то прекрасное в лете,

     А с летом прекрасное в нас.



                 *



     Мой мельник...

     Ох, этот мельник!

     С ума меня сводит он.

     Устроил волынку, бездельник,

     И бегает как почтальон.

     Сегодня опять с запиской,

     Как будто бы кто-то влюблен:

     "Придите.

     Вы самый близкий.

     С любовью

         О г л о б л и н   П р о н".

     Иду.

     Прихожу в Криушу.

     Оглоблин стоит у ворот

     И спьяну в печенки и в душу

     Костит обнищалый народ.

     "Эй, вы!

     Тараканье отродье!

     Все к Снегиной!..

     Р-раз и квас!

     Даешь, мол, твои угодья

     Без всякого выкупа с нас!"

     И тут же, меня завидя,

     Снижая сварливую прыть,

     Сказал в неподдельной обиде:

     "Крестьян еще нужно варить".

     "Зачем ты позвал меня, Проша?"

     "Конечно, ни жать, ни косить.

     Сейчас я достану лошадь

     И к Снегиной... вместе...

     Просить..."

     И вот запрягли нам клячу.

     В оглоблях мосластая шкеть -

     Таких отдают с придачей,

     Чтоб только самим не иметь.

     Мы ехали мелким шагом,

     И путь нас смешил и злил:

     В подъемах по всем оврагам

     Телегу мы сами везли.



     Приехали.

     Дом с мезонином

     Немного присел на фасад.

     Волнующе пахнет жасмином

     Плетневый его палисад.

     Слезаем.

     Подходим к террасе

     И, пыль отряхая с плеч,

     О чьем-то последнем часе

     Из горницы слышим речь:

     "Рыдай - не рыдай, - не помога...

     Теперь он холодный труп...

     Там кто-то стучит у порога.

     Припудрись...

     Пойду отопру..."



     Дебелая грустная дама

     Откинула добрый засов.

     И Прон мой ей брякнул прямо

     Про землю,

     Без всяких слов.

     "Отдай!.. -

     Повторял он глухо. -

     Не ноги ж тебе целовать!"



     Как будто без мысли и слуха

     Она принимала слова.

     Потом в разговорную очередь

     Спросила меня

     Сквозь жуть:

     "А вы, вероятно, к дочери?

     Присядьте...

     Сейчас доложу..."



     Теперь я отчетливо помню

     Тех дней роковое кольцо.

     Но было совсем не легко мне

     Увидеть ее лицо.

     Я понял -

     Случилось горе,

     И молча хотел помочь.

     "Убили...  Убили Борю...

     Оставьте!

     Уйдите прочь!

     Вы - жалкий и низкий трусишка.

     Он умер...

     А вы вот здесь..."



     Нет, это уж было слишком.

     Не всякий рожден перенесть.

     Как язвы, стыдясь оплеухи,

     Я Прону ответил так:

     "Сегодня они не в духе...

     Поедем-ка, Прон, в кабак..."





          4







     Все лето провел я в охоте.

     Забыл ее имя и лик.

     Обиду мою

     На болоте

     Оплакал рыдальщик-кулик.



     Бедна наша родина кроткая

     В древесную цветень и сочь,

     И лето такое короткое,

     Как майская теплая ночь.

     Заря холодней и багровей.

     Туман припадает ниц.

     Уже в облетевшей дуброве

     Разносится звон синиц.

     Мой мельник вовсю улыбается,

     Какая-то веселость в нем.

     "Теперь мы, Сергуха, по зайцам

     За милую душу пальнем!"

     Я рад и охоте...

     Коль нечем

     Развеять тоску и сон.

     Сегодня ко мне под вечер,

     Как месяц, вкатился Прон.

     "Дружище!

     С великим счастьем!

     Настал ожидаемый час!

     Приветствую с новой властью!

     Теперь мы всех р-раз - и квас!

     Мы пашни берем и леса.

     В России теперь Советы

     И Ленин - старшой комиссар.

     Дружище!

     Вот это номер!

     Вот это почин так почин.

     Я с радости чуть не помер,

     А брат мой в штаны намочил.

     Едри ж твою в бабушку плюнуть!

     Гляди, голубарь, веселей!

     Я первый сейчас же коммуну

     Устрою в своем селе".



     У Прона был брат Лабутя,

     Мужик - что твой пятый туз:

     При всякой опасной минуте

     Хвальбишка и дьявольский трус.

     Таких вы, конечно, видали.

     Их рок болтовней наградил.

     Носил он две белых медали

     С японской войны на груди.

     И голосом хриплым и пьяным

     Тянул, заходя в кабак:

     "Прославленному под Ляояном

     Ссудите на четвертак..."

     Потом, насосавшись до дури,

     Взволнованно и горячо

     О сдавшемся Порт-Артуре

     Соседу слезил на плечо.

     "Голубчик! -

     Кричал он. -

     Петя!

     Мне больно...  Не думай, что пьян.

     Отвагу мою на свете

     Лишь знает один Ляоян".



     Такие всегда на примете.

     Живут, не мозоля рук.

     И вот он, конечно, в Совете,

     Медали запрятал в сундук.

     Но со тою же важной осанкой,

     Как некий седой ветеран,

     Хрипел под сивушной банкой

     Про Нерчинск и Турухан:

     "Да, братец!

     Мы горе видали,

     Но нас не запугивал страх..."

     . . . . . . . . . . . . . . . .

     Медали, медали, медали

     Звенели в его словах.

     Он Прону вытягивал нервы,

     И Прон материл не судом.

     Но все ж тот поехал первый

     Описывать снегинский дом.



     В захвате всегда есть скорость:

     - Даешь!  Разберем потом!

     Весь хутор забрали в волость

     С хозяйками и со скотом.



     А мельник...

     . . . . . . . . . . . . . . . .

     Мой старый мельник

     Хозяек привез к себе,

     Заставил меня, бездельник,

     В чужой ковыряться судьбе.

     И снова нахлынуло что-то...

     Тогда я вся ночь напролет

     Смотрел на скривленный заботой

     Красивый и чувственный рот.



     Я помню -

     Она говорила:

     "Простите...  Была не права...

     Я мужа безумно любила.

     Как вспомню... болит голова...

     Но вас

     Оскорбила случайно...

     Жестокость была мой суд...

     Была в том печальная тайна,

     Что страстью преступной зовут.

     Конечно,

     До этой осени

     Я знала б счастливую быль...

     Потом бы меня вы бросили,

     Как выпитую бутыль...

     Поэтому было не надо...

     Ни встреч... ни вобще продолжать...

     Тем более с старыми взглядами

     Могла я обидеть мать".



     Но я перевел на другое,

     Уставясь в ее глаза,

     И тело ее тугое

     Немного качнулось назад.

     "Скажите,

     Вам больно, Анна,

     За ваш хуторской разор?"

     Но как-то печально и странно

     Она опустила свой взор.

     . . . . . . . . . . . . . . . .

     "Смотрите...

     Уже светает.

     Заря как пожар на снегу...

     Мне что-то напоминает...

     Но что?..

     Я понять не могу...

     Ах!..  Да...

     Это было в детстве...

     Другой...  Не осенний рассвет...

     Мы с вами сидели вместе...

     Нам по шестнадцать лет..."



     Потом, оглядев меня нежно

     И лебедя выгнув рукой,

     Сказала как будто небрежно:

     "Ну, ладно...

     Пора на покой..."

     . . . . . . . . . . . . . . . .

     Под вечер они уехали.

     Куда?

     Я не знаю куда.

     В равнине, проложенной вехами,

     Дорогу найдешь без труда.



     Не помню тогдашних событий,

     Не знаю, что сделал Прон.

     Я быстро умчался в Питер

     Развеять тоску и сон.





          4







     Суровые, грозные годы!

     Но разве всего описать?

     Слыхали дворцовые своды

     Солдатскую крепкую "мать".



     Эх, удаль!

     Цветение в далях!

     Недаром чумазый сброд

     Играл по дворам на роялях

     Коровам тамбовский фокстрот.

     За хлеб, за овес, за картошку

     Мужик залучил граммофон, -

     Слюнявя козлиную ножку,

     Танго себе слушает он.

     Сжимая от прибыли руки,

     Ругаясь на всякий налог,

     Он мыслит до дури о штуке,

     Катающейся между ног.

     Шли годы

     Размашисто, пылко...

     Удел хлебороба гас.

     Немало попрело в бутылках

     "Керенок" и "ходей" у нас.

     Фефела!  Кормилец!  Касатик!

     Владелец землей и скотом,

     За пару измызганных "катек"

     Он даст себя выдрать кнутом.



     Ну, ладно.

     Довольно стонов!

     Не нужно насмешек и слов!

     Сегодня про участь Прона

     Мне мельник прислал письмо:

     "Сергуха!  За милую душу!

     Привет тебе, братец!  Привет!

     Ты что-то опять в Криушу

     Не кажешься целых шесть лет!

     Утешь!

     Соберись, на милость!

     Прижваривай по весне!

     У нас здесь такое случилось,

     Чего не расскажешь в письме.

     Теперь стал спокой в народе,

     И буря пришла в угомон.

     Узнай, что в двадцатом годе

     Расстрелян Оглоблин Прон.



     Расея...

     Дуровая зыкь она.

     Хошь верь, хошь не верь ушам -

     Однажды отряд Деникина

     Нагрянул на криушан.

     Вот тут и пошла потеха...

     С потехи такой - околеть.

     Со скрежетом и со смехом

     Гульнула казацкая плеть.

     Тогда вот и чикнули Проню,

     Лабутя ж в солому залез

     И вылез,

     Лишь только кони

     Казацкие скрылись в лес.

     Теперь он по пьяной морде

     Еще не устал голосить:

     "Мне нужно бы красный орден

     За храбрость мою носить".

     Совсем прокатились тучи...

     И хоть мы живем не в раю,

     Ты все ж приезжай, голубчик,

     Утешить судьбину мою..."



                 *



     И вот я опять в дороге.

     Ночная июньская хмарь.

     Бегут говорливые дроги

     Ни шатко ни валко, как встарь.

     Дорога довольно хорошая,

     Равнинная тихая звень.

     Луна золотою порошею

     Осыпала даль деревень.

     Мелькают часовни, колодцы,

     Околицы и плетни.

     И сердце по-старому бьется,

     Как билось в далекие дни.



     Я снова на мельнице...

     Ельник

     Усыпан свечьми светляков.

     По-старому старый мельник

     Не может связать двух слов:

     "Голубчик!  Вот радость!  Сергуха!

     Озяб, чай?  Поди, продрог?

     Да ставь ты скорее, старуха,

     На стол самовар и пирог.

     Сергунь!  Золотой!  Послушай!

     . . . . . . . . . . . . . . . .

     И ты уж старик по годам...

     Сейчас я за милую душу

     Подарок тебе передам".

     "Подарок?"

     "Нет...

     Просто письмишко.

     Да ты не спеши, голубок!

     Почти что два месяца с лишком

     Я с почты его приволок".



     Вскрываю... читаю...  Конечно!

     Откуда же больше и ждать!

     И почерк такой беспечный,

     И лондонская печать.



     "Вы живы?..  Я очень рада...

     Я тоже, как вы, жива.

     Так часто мне снится ограда,

     Калитка и ваши слова.

     Теперь я от вас далеко...

     В России теперь апрель.

     И синею заволокой

     Покрыта береза и ель.

     Сейчас вот, когда бумаге

     Вверяю я грусть моих слов,

     Вы с мельником, может, на тяге

     Подслушиваете тетеревов.

     Я часто хожу на пристань

     И, то ли на радость, то ль в страх,

     Гляжу средь судов все пристальней

     На красный советский флаг.

     Теперь там достигли силы.

     Дорога моя ясна...

     Но вы мне по-прежнему милы,

     Как родина и как весна".

     . . . . . . . . . . . . . . . .



     Письмо как письмо.

     Беспричинно.

     Я в жисть бы таких не писал.



     По-прежнему с шубой овчинной

     Иду я на свой сеновал.

     Иду я разросшимся садом,

     Лицо задевает сирень.

     Так мил моим вспыхнувшим взглядам

     Погорбившийся плетень.

     Когда-то у той вон калитки

     Мне было шестнадцать лет.

     И девушка в белой накидке

     Сказала мне ласково:  "Нет!"



     Далекие милые были!..

     Тот образ во мне не угас.



     Мы все в эти годы любили,

     Но, значит,

     Любили и нас.



     Январь 1925

     Батум



---------------------------------------------------------------------------



Примечания



Журнал "Город и деревня", Москва, 1925, N5, 20 марта; N8, 1 мая (отрывки);

полностью - в газете "Бакинский рабочий", 1925, NN 95 и 96, 1 и 3 мая. В

поэме отразились впечатления от поездок в родное село Есенина,

Константиново, в летние месяцы 1917-1918 гг. По воспоминаниям сестер поэта,

прототипом Оглоблина Прона (и комиссара в "Сказке о пастушонке Пете"

частично послужил Молчалин Петр Яковлевич, рабочий коломенского завода

(Е.А. Есенина, Воспоминания); а прототипом Анны Снегиной была помещица

Л.И.Кашина, "молодая, интересная и образованная женщина", ей же Есенин

посвятил стихотворение "Зеленая прическа..." (А.А.Есенина, Воспоминания).



"липа" - подложный документ Прим. Сергея Есенина.)



Воронский А.К.(1884-1943) - литературный критик, редактор журналов "Красная

новь" и "Прожектор", в которых часто печатался Есенин.

---------------------------------------------------------------------------




Оценка: 6.41*315  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru