Барыкова Анна Павловна
Переводы и переделки

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    По изданию "Стихотворения и прозаические произведения А. П. Барыковой", СПб., 1897.
    Оглавление в концe файла.
    Из поэтов древнего мира (Геcиод, Овидий);
    Из итальянских поэтов (Леопарди);
    Из французских поэтов (Ламартин, Виктор Гюго, Беранже, Луиза Аккерман, Франсуа Коппэ, Жан Ришпен, Алиса Шамбрие);
    Из немецких поэтов (Гёте, Шамиссо);
    Из английских и американских поэтов (Томсон, Купер, Александр Поп, Гэй, Перси Шелли, Теннисон, Лонгфелло, Ли-Гёнт).

   Анна Павловна Барыкова

ПЕРЕВОДЫ И ПЕРЕДЕЛКИ

   Издание: "Стихотворения и прозаические произведения А.П.Барыковой", СПб., 1897
   OCR: Адаменко Виталий (adamenko77@gmail.com)
   Date: 5-9 ноября 2009
  
  
  

ЧАСТЬ II.

----

ПЕРЕВОДЫ И ПЕРЕДЕЛКИ.

------*------

Из поэтов древнего мира.

------

Гезиод.

Золотой век.

(Из "Трудов и дней").

  
   Как боги, -- мирно жил благословенный род,
   Не ведая нужды, как наше поколенье,
   Ни умственных тревог, ни тягостных работ;
   И старость не несла с собою разрушенья
   Их чистой красоте. Они не знали бед,
   Болезней, горя, зла; богатые стадами,
   Всегда довольные готовыми плодами
   Земли, дарившей им непокупной обед,
   Со всей природою Небес благословенье
   Они делили дружно. Смерть, как сновиденье,
   Рукою ласковой смежала веки их.
   Когда же грудь Земли весь род во мраке скрыла,
   Великий Зевс воздвиг из тления могилы
   И к жизни вновь призвал избранников своих,
   Как добрых гениев, хранителей незримых
   Всего живущего среди полей родимых,
   Благих советников, защитников людей;
   И над землей в тумане светлый рой теней,
   Великое служенье свято исполняя,
   Носился, радостный, от края и до края,
   И праведных пути невидимо хранил,
   И благодать небес на землю низводил.

------*------

-- 91 --

По Овидию.

Поучение Пифагора.

  
   Полно вам, люди, себя осквернять недозволенной пищей!
   Есть у вас хлебные злаки; под тяжестью ноши богатой
   Сочных, румяных плодов преклоняются ветви деревьев;
   Грозди на лозах висят наливные; коренья и травы
   Нежные, вкусные зреют в полях; а другие, --
   Те, что грубее, огонь умягчает и делает слаще;
   Чистая влага молочная и благовонные соты
   Сладкого меда, что пахнет душистой травой -- тимианом,
   Не запрещаются вам. Расточительно-щедро все блага
   Вам предлагает земля; без жестоких убийств и без крови
   Вкусные блюда она вам готовит.
   Лишь дикие звери
   Голод свой мясом жизвым утоляют; и то не все звери:
   Лошади, овцы, быки -- ведь травою питаются мирно.
   Только породы свирепые хищников: лютые тигры,
   Львы беспощадно-жестокие, жадные волки. медведи
   Рады пролитию крови...
   И что за обычай преступный.
   Что за ужасная мерзость: кишками -- кишек поглощенье!
   Можно ль откармливать мясом и кровью существ нам подобных
   Жадное тело свое и убийством другого созданья, --
   Смертью чужою -- поддерживать жизнь?
   Неужели не стыдно

-- 92 --

   Нам, окруженным так щедро дарами земли благодатной,
   Матери нашей кормилицы. -- нам, -- не животным, а людям,
   Жадно зубами жестокими рвать и терзать с наслажденьем
   Клочья израненных трупов, как лютые дикие звери?
   Разве нельзя утолить, не пожертвовав жизнью чужою,
   Люди, ваш голод неистовый, алчность утроб ненасытных?
   Былъ -- сохранилось предание -- Век Золотой, -- не напрасно
   Названный так; жили люди счастливые, кроткие -- просто;
   Были довольны и сыты одними плодами земными,
   Кровью уста не сквернили. И итицы тогда безопасно
   Воздух крылом рассекали; и робкие зайцы бесстрашно
   В поле бродили; на удочке рыба тогда не висела, --
   Жертвой доверия; не было хитрых силков и капканов.
   Страха, предательства, злобы не ведал никто. И повсюду
   Царствовал мир.
   Где ж он ныне?.. И чем свою смерть заслужили
   Вы, -- безобидные овцы, незлобные, смирные твари.
   Людям на благо рожденные? Вы, что нас поите щедро
   Влагой сосцов благодатных и греете мягкой волною,
   Вы, чья счастливая жизнь нам полезней, чем смерть ваша злая?
   Чем провинился ты, вол, предназначенный людям на помощь,
   Ты, безответно-покорный товарищ и друг хлебопашца?
   Как благодарность забыть, как решиться жестокой рукою
   Острый топор опустить на послушную, кроткую шею,

-- 93 --

   Стертую тяжким ярмом? Обагрить мать-кормилицу землю
   Кровью горячей работника, давшего ей урожай?..
   Страшен ваш гнусный обычай и скользок ваш путь к преступленьям,
   Люди! Убить человека не трудно тому, ктот внимая
   Жалким предсмертным блеяниям, режет телят неповинных,
   Кто убивает ягненка, чьи слабые вопли подобны
   Плачу дитяти; кто птицу небесную бьет для забавы
   Или, -- нарочно -- своею рукою вскормив, -- пожирает!
   С вашей привычной жестокостью рядом стоит людоедство!
   О, воздержитесь, опомнитесь, я заклинаю вас, братья!
   Не отрывайте убийством от плуга вола-земледельца;
   Пусть он, служивший вам верно, умрет не насильственной смертью;
   Не истребляйте стада беззащитные: пусть одевают,
   Греют вас мягким руном и поят молоком своим щедро,
   Мирно живя, умирая спокойно на пастбищах ваших.
   Бросьте силки и капканы! Не трогайте пташек небесных;
   Пусть, беззаботно порхая, поют нам о счастьи и воле.
   Хитро сплетенные сети, крючки с смертоносной наживой
   Бросьте! Доверчивых рыб не ловите обманом коварным,
   Уст человеческих кровью созданий живых не скверните,
   Смертные, -- смертных щадите!
   Питайтесь дозволенной пищей, --
   Пищей, пригодной для любящей, чистой души человека.
  

------*------

-- 94 --

Из италианских поэтов.

------

Леопарди.

Любимая мысль.

  
   Ты, сердца моего прекрасный повелитель,
   Ужасный дар небес, но вечно дорогой,
   В страданьях верный друг и лучший утешитель,
   Ты, мысль, всегда, везде владеющая мной.
   Как молнии стрела исчезло с быстротою
   Все то, чем до тебя душа была полна;
   Могучий властелин, царишь ты надо мною,
   Все умерло кругом, жива лишь ты одна.
   Ты в глубине души воздвиглась одиноко,
   Как башня-великан среди степи широкой.
   Как путник с высоты угрюмых скал вершины
   С надеждой радостной вдаль устремляет взор
   На плодоносный край, цветущие долины,
   Манящие его в зеленый свой простор, --
   Так я от суеты и пошлой скуки света
   Всегда, как в светлый рай, стремлюсь к тебе душой;
   Тобой я вдохновлен, тобою жизнь согрета,
   В одной тебе ищу я счастья и покой!
   И жду, чтобы твоя чарующая сила
   Больной и падший дух от смерти воскресила.
  

------*------

-- 95 --

Из французских поэтов.

------

Ламартин.

Из поэмы "Падший ангел".

  
   Страницы вдохновенные читая,
   Не говорите, -- люди, -- что Сам Бог,
   В уста избранников слова Свои влагая,
   Святую книгу эту написать помог.
   Слова Его живут в созвучьях песни вечной;
   Они начертаны на синеве небес
   И выше в бездне, полной тайны и чудес, --
   Там, где огни миров роятся бесконечно.
   Одна лишь книга есть, где Он Своей рукой
   Нетленными чертами Имя пресвятое
   Предвечно написал, -- то дух бессмертный твой,
   Твой разум, -- человек! Лишь он над темнотою
   Твоей всегда царит, в нем -- искра божества,
   Премудрости Его живое отраженье,
   В нем -- говорит Он с вами.
   Уст плотских слова
   Все только искажают Вышнего внушенья.
  
  

------*------

-- 96 --

Виктор Гюго.

Перед рассветом.

  
   Бывают времена постыдного разврата,
   Победы дерзкой лжи над правдой и добром,
   Все честное молчит, как будто бы объято
   Тупым, тяжелым сном.
   Повсюду торжество жрецов тельца златого.
   Ликуют баловни бессмысленной судьбы,
   Ликуют, -- образа лишенные людского,
   Клейменные рабы.
   Жизнь стала оргией. В душонках низких, грязных
   Чувств человеческих ничто не шевелит.
   Пируют, пляшут, пьют. Все пошло, безобразно,
   А совесть -- крепко спит.
   Нахальный хохот, крик нелепый опьяненья
   Все речи честные, все мысли заглушил.
   Бойцы за истину лежат, полны презренья,
   На дне сырых могил...
   Такие времена позорные не вечны.
   Проходит ночь. Встает заря на небесах...
   Толпа ночных гуляк, ты скроешься, конечно,
   При солнечных лучах?
  

------*------

Из "L'annИe terrible".

  
   Преступницу ведут. Свирепо равнодушна,
   Изранена, в крови, она идет послушно,
   Как зверь лесной, на цепь привязанный за шею,
   И ненависть висит, как облако, над нею...

-- 97 --

   Что сделала она? Ищите в мраке, в стонах,
   В развалинах, в дыму строений подожженных...
   Зачем и как дошла она до преступленья --
   Никто, -- она сама, -- не даст вам объясненья.
   Быть-может, злой совет... Во всем виновен "милый",
   Красивый негодяй, которого любила...
   Быть-может, нищета и горе, в час голодный,
   Вдруг мщения огонь зажгли в руке холодной...
   В лохмотьях... без жилья... без хлеба... это больно...
   В ней мысли черные роилися невольно:
   "Там, у других, есть все"... С завистливым желаньем
   В душе, истерзанной нуждою и страданьем,
   Мысль страшная росла...
   И вот перед толпою.
   Она идет теперь, поникнув головою.
   Все рады. Поймана! Кругом без сожаленья
   Насмешки сыплются, ругательства, каменья...
   Она нема, глуха; она окоченела;
   Смотреть на солнца свет ей словно надоело;
   Не слышны ей толпы неистовые крики;
   В ее глазах застыл какой-то ужас дикий.
   В шелку и кружевах, увенчаны цветами,
   Под ручку с сытыми, довольными мужьями,
   Идут за нею вслед разряженные дамы
   И весело твердят с улыбкой милой самой:
   "Злодейка поймана! Отлично! Так и надо!"
   И, кажется, сейчас разбередить бы рады
   Изящным зонтиком прелестные тираны
   Несчастной женщины зияющие раны...
   Преступницу мне жаль. А их -- я презираю.
   Они -- борзых собак напоминают стаю,
   Они противны мне, как яростные псицы,
   Терзающие труп затравленной волчицы...
  

------*------

-- 98 --

Голоса на чердаке.

Из "Les Quatre vents de l'esprit".

------

  

Изношенный фрак.

   Я Шармера люблю... Прекрасный он портной!
  

Продранный стул.

   Ах, кресло мягкое, какое наслажденье!
   И, знаете, перлэ с изящною резьбой...
  

Холодная печка.

   Как мило в сумерки камина освещенье,
   Когда он хорошо растоплен, докрасна!..
   Уютно, так тепло...
  

Стакан воды (перебивая).

   Люблю стакан вина!
  

Пыльное блюдечко.

   Я кофе, господа, всему предпочитаю,
   А, впрочем, иногда не откажусь от чаю.
  

Судок из кухмистерской.

   Как весело сидеть в хорошем ресторане
   С Наполеоном иль двумя... в кармане!
  

Старый матрац.

   Спанье отличное на пуховых перинах;
   Не дурен и тюфяк хороший, на пружинах.
  

Чернильница.

   К чему затрагивать "проклятые вопросы?"
   Гораздо выгодней на всех строчить доносы.

-- 99 --

Расписка кассы ссуд.

   А разве плохо быть жидом-ростовщиком
   И тайно содержать при том игорный дом?
  

Разбитое зеркало.

   Люблю я отражать мундиры, ленты, звезды...
  

Грязные калоши.

   Мы любим рысаков хороших у подъезда...
  

Продранная подошва (перебивая).

   Да! Да... И экипаж, коляску, и карету,
   И с шиком прокатить на зависть всему свету.

Щель в потолке.

   Кареты потолок и стеганные стены
   В морозный день -- зимой свою имеют цену.
   Мороз, а ты в тепле, как летом все равно,
   И смотришь весело в зеркальное окно
   На солнце ясное, на небо голубое...
  

Голубое небо (сквозь щель).

   Оставьте небо вы, пожалуйста, в покое...
   А счастлив тот, друзья, кто прожил весь свой век,
   Хоть и на чердаке, без гроша за душою,
   Но может вслух сказать с поднятой головою:
   Я ем лишь черствый хлеб -- да честный человек!..
  

------*------

  

Исчезнувший город.

(Легенда).

  
   Безостановочно, на миг не отдыхая,
   Незримо трудится всегда волна морская...
   Давно в те времена, которые в молчаньи

-- 100 --

   Забвенья мирно спят и не живут в преданьи,
   Был город каменный прекрасный и великий
   Вот здесь, где ураган теперь бушует дикий
   Над бездною морской; цветущая равнина
   Была на месте том, где ныне вод пучина.
   Неслися с грохотом по стогнам колесницы,
   Где носятся теперь лишь чаек вереницы,
   Да парус рыбака мелькает одинокий.
   И площадь здесь была; на ней дворец высокий,
   Где жил могучий царь. Он не боялся моря,
   И душ людских стада, -- их радости, их горе, --
   Гнездилися кругом. Народ густой толпою
   Шумел на берегу, как улей под грозою
   Жужжит, живет, кипит, грозы не замечая;
   И так же, как царю, была волна морская
   Народу не страшна. Роскошные палаты
   Вельмож тут высились и рынок был богатый,
   И башни, и тюрьма, и гордых храмов своды,
   И боги медные, страшилища, уроды,
   И место лобное на площади широкой,
   Где побивала чернь каменьями пророков.
   В серебряных струях, в тени садов зеленых,
   Наложницы царя прекрасные и жены
   Купались; красотой волшебною блестело
   Среди зеркальных вод изнеженное тело;
   Склонялись ласково цветущие вершины
   Деревьев вековых над ними, и павлины
   Гуляли гордые кругом, блестя очами
   Распущенных хвостов, как яркими звездами,
   И неги полные и сладкого забвенья,
   На пышных пиршествах звучали песнопенья;
   Пред грозным божеством потоки крови алой
   На жертвенник лились; тимпаны и кимвалы
   Бряцали. Чуя кровь, зловещей вереницей
   Слетались хищные на купол храма птицы.
   Из дальних стран чужих к столице той богатой
   Стекалися толпы красивых жриц разврата;
   И царственных пиров разгул безумно-дикий
   Победно заглушал рабов голодных крики
   И стоны нищеты. Так город жил огромный,

-- 101 --

   А море рядом с ним лежало в бездне темной,
   И терпеливую работу совершая
   Тихонько, не спеша и не переставая,
   Без гнева, не шумя, волною подмывало
   Плотины крепкие, береговые скалы,
   Как труженик седой, не тратя даром силы,
   Спокойно, медленно, подземный ход прорыло
   Под городом большим. Раз вечером, в молчаньи
   Таинственных часов, когда встают, в мерцаньи
   Бесчисленных лучей, светила золотые
   И по небу идут их полчища сплошные, --
   Вдруг бледная луна и звезды в изумленьи
   Увидели с небес картину разрушенья:
   Все рухнуло... Дворцы, колонны, храмы, своды,
   Все, -- грозный медный бог, войска, толпы народа,
   И с чашею в руках, увенчанный цветами
   На празднестве ночном послушными рабами,
   Могучий властелин, -- все, все в одно мгновенье
   Исчезнуло как прах, как дым, как сновиденье.
   Какой-то страшный зев, -- бездонная громада, --
   Разинулся. Вода, ломая все преграды,
   Нахлынула, и волн дыханье громовое
   Под небом пронеслось. Свершилось роковое...
   Безостановочно, на миг не умолкая,
   Незримо трудится всегда волна морская.
  

------*------

  

Караван.

  
   Умы, -- неустанные страннички вечные,
   Со знаменем правды, с ковчегом завета,
   В пустыне земной, чрез пески безконечные
   Бесстрашно идут, чистой верой согреты.
  
   Идут -- все вперед вереницею длинною,
   Держась друг за друга, -- большим караваном,
   Под свистом зловещего ветра пустынного,
   Под зноем дневным и полночным туманом.

-- 102 --

   И странствие их, -- многотрудно-священное
   Зовется Прогрессом. Слабеет порою
   Их гордая сила. Глядят утомленные
   Задумчиво в синюю даль пред собою.
  
   И кличут друг друга на помощь. Могучие
   Усталых ведут по пустыне безлюдной,
   Где море песков расстилается жгучее.
   И вдруг горизонт открывается чудный.
  
   Сменяется быстро картина картиною,
   Печаля иль радуя путников взоры;
   За мирною, светлой, цветущей долиною
   Встают неприступные скалы и горы.
  
   То смело и скоро идут вдохновенные,
   То ощупью, движась вперед еле-еле.
   Все ближе и ближе страна вожделенная.
   Идут, никогда не доходят до цели.
  
   При каждом привале звездой путеводною
   Меж них проводник появляется новый,
   Отважный и смелый душой благородною
   На подвиг, на смерть за идею готовый.
  
   То Гуса костер засиял над дорогою,
   То истины светоч в руке Галилея,
   То Лютера проповедь, мощная, строгая,
   Гремела: "Вперед подвигайтесь смелее!"
  
   С надеждой, с единой мечтой постоянною
   Вожди открывали все новые страны
   И даль постепенно яснела туманная
   Пред шествием стройным того каравана.
  
   Но часто, пока отдыхают усталые
   Порою ночною во время привала,
   Когда уж на западе зарево алое
   Потухло совсем, а луна не вставала,

-- 103 --

   Все звери пустыни толпой кровожадною
   Кишат вкруг уснувшего мирного стана;
   И волк, и гиэна жестокая, смрадная,
   Шакалы и тигры -- ночные тираны...
  
   Костров догорающих тихо мерцание
   Сулит им добычу. Проснулись и гады,
   С змеиным шипеньем слились завывания:
   Душить беззащитных свирепые рады.
  
   Напрасно в потемках засады коварные
   Устроить стараешься, хищников стая!
   Уйдут они! Светит им цель лучезарная
   Над мрачной землею, -- как солнце сияя.
  
   Их цель, -- душ высоких и чистых отечество,
   Страна -- всем апостолам правды родная,
   Заветная Мекка всего человечества,
   Страна идеалов бессмертных святая!
  

------*------

  

Воспоминанье.

(2-го декабря).

  
   Ребенку голову две пули раздробили.
   Мы в бедной комнатке, уютной, чистой были;
   В углу портрет висел да вербочка сухая.
   Старушка-бабушка сидела там рыдая.
   Молчание храня, раздели мы ребенка.
   Рот бледный был открыт; беспомощно ручонка
   Повисла; а глаза глядели дико, странно.
   В кармане у него волчок был деревянный.
   Две раны в голове кровавые зияли,
   И к белому виску волоски прилипали.
   Видали ль вы в лесу подстреленную пташку?
   Старуха-бабушка глядела на бедняжку
   И говорила нам: "Какой холодный, белый..."
   Качала на руках безжизненное тело.
   Ужасна ночь была. И выстрелы шальные

-- 104 --

   Нам слышались вдали. Там гибнули другие
   Такие мальчики. "Шить саван не пора ли?"
   Старухе шепчем мы. И простыню достали.
   С ребенком на руках она к огню подсела
   И грела бледный труп совсем окоченелый
   Ах! Не согреть во век земными очагами
   Того, что смерть взяла холодными руками.
   Старуха голову седую наклонила,
   Чулки с него сняла и молвила уныло:
   "Глядите, господа! Ведь жалости достойно!
   Лежит, молчит навек, холодный и спокойный!
   Ему пошел восьмой, всего восьмой годочек!
   Он в школу уж ходил, мой бедный голубочек.
   Его учителя... Ну, разве же не больно?
   Его учителя все были им довольны...
   Что ж? убивать детей имеют нынче право?..
   Злодеи, изверги, разбойничья орава!..
   Он смирно тут играл у самого окошка.
   За что ж они его?.. Убит мой бедный крошка!
   Он так послушен был и кроток как ягненок...
   Резвился, побежал... Известно, что ж, ребенок!..
   И вдруг в него стрелять?.. Я б не сказала слова,
   Когда б они в меня... Я умирать готова.
   Так нет! В него, в него!" Глухих рыданий звуки
   Послышалися вновь; она ломала руки.
   Мы плакали кругом. "От матери несчастной
   Остался мне лишь он, малютка мой прекрасный...
   И нет его! За что?.. Пускай бы объяснили!
   Он разве бунтовщик?.. За что ж его убили?"
   Стояли молча мы, поникнув головою,
   Пред этой горестью великой и святою.
  

----------

  
   Не понимала ты политики, старуха!
   Вот, слушай!.. Бедный принц Луи-Наполеон
   Жить любит во дворцах, кататься что есть духу
   На кровных рысаках; лакеев легион

-- 105 --

   И денег на игру, на стол, на женщин надо;
   Охоту, двор, рабов иметь желает он;
   Он любит роскошь, блеск, и балы, и парады.
   Он хочет жить в Сен-Клу, где так прекрасны розы,
   Посольства принимать; для этих вот затей
   И надобно теперь, чтоб бабушки сквозь слезы
   Сшивали саваны для маленьких детей!
  

------*------

  

Чья вина?

  
   "Ты библиотеку поджег? Скажи, несчастный!"
   -- Да, я ее поджег. -- "Пойми ж ты, как ужасно,
   Как гнусно, изувер, такое преступленье!
   Сокровище свое, богатство и спасенье
   Ты уничтожил сам безумною рукою.
   Ты светоч загасил, который над толпою
   Сиял и освещал для темного народа
   К великим целям путь, -- путь счастья и свободы,
   Ведь книга твой оплот, -- оружие, защита,
   Твоих злодеев бич; ведь ею цепь разбита,
   Сковавшая тебя, ничтожное созданье!
   Ты истребил веков минувших завещанье,
   Ты смел развесть огонь под кладбищем священным,
   Где истина лежит, под вечным, вдохновенным
   Вместилищем добра и гения работой;
   И мысли свет и гром, и чудеса без счету
   Науки, древности, поэзии великой
   Ты уничтожил вмиг, в припадке злобы дикой;
   Ты обратил во прах и в дым святыню мира,
   Ты кучу библий сжег, сжег Данте и Шекспира,
   Своих вождей, врачей-спасителей, пророков,
   Собранье их трудов, великих дел, уроков.
   Ужели ты забыл, что знание есть сила?..
   Без книги -- мрак кругом, без книги мир -- могила;

-- 106 --

   Без книги как стада бессмысленны народы;
   В ней добродетель, долг; в ней мощь и соль природы;
   В ней будущность твоя -- грядущих благ основа,
   В ней счастья твоего магическое слово!
   Как смел ты книги жечь? Губить источник света?.."
   -- Да я неграмотный!.. -- ответил он на это.
  

------*------

У колыбели.

  
   Она спокойно спит, а завтра эти глазки
   Отворятся опять полны невинной ласки.
   Она за палец мой схватилася ручонкой
   И тихо жмет его. Следя за сном ребенка
   И разбудить боясь, я продолжаю чтенье
   Ругательных статей в журналах; оскорбленья
   В них сыплются как град; один предполагает
   Стихи мои все сжечь и в Шарантон сажает
   Читателей моих; другой -- побить каменьем
   Советует меня, с сердечным умиленьем
   И кроткою слезой, повисшей на ресницах;
   Тот говорит, что яд разлит на всех страницах
   Безбожных книг моих, что змеи в них и гады
   Неверие и зла; что я посланник ада;
   Что поджигатель я, разбойник и убийца;
   Я отравил народ; я -- изверг, кровопийца...
   Так все они орут кругом меня толпою,
   И звук их голосов мне не дает покою.
   Но рядом спит она -- ребенок чудный -- внучка,
   Как будто говоря: "Ничтожны оскорбленья!
   Ты, деда, не сердись!.. Прошу за них прощенья".
  

------*------

-- 107 --

Разбитая ваза.

  
   В осколках на полу лежит Китай мой бедный,
   Та ваза нежная, как моря отблеск бледный,
   Вся в сказочных цветах и птицах невозможных,
   Изображенье грез волшебных и тревожных,
   Та ваза чудная, красивая, смешная,
   При ярком свете дня луною облитая,
   Казавшаяся мне чудовищем порою
   И существом живым -- почти живой душою --
   Нечаянно рукой неловкой Мариетты
   Разбита. Как мне жаль, как мне обидно это!
   На набережной я купил ее случайно,
   Любил ее, берег; внучатам чрезвычайно
   Понравилась она, на ней стада большие
   В фарфоровой траве паслися золотые;
   Я часто объяснял ее своим малюткам,
   И не было конца расспросам, смеху, шуткам:
   "Вот, детки, это бык, а это обезьяна;
   Кругом нее сидят болваны, истуканы.
   Вон доктор на осла зеленого похожий,
   Вот толстый мандарин -- преглупые все рожи...
   Какой большой живот! Должно быть он ученый!
   А вот и попугай на ветке золоченой;
   Вот чорт в своем аду; вот богдыхан нарядный,
   На троне дремлет он... Гляди, какой парадный!"
   Теперь все чудеса, все прелести разбиты,
   И ваза умерла. Вбегаю я сердитый
   И горничной кричу: "Кто смел... Кто сделал это?"
   Сконфузилась, стоит, краснея, Мариетта.
   Вдруг, глядя на меня с улыбкой детской, милой,
   Сказала Жанна мне: -- "Я, дедушка, разбила!" --
   И Жанна говорит Марьетте: -- "Я уж знала,
   Что дедушка простит, и на себя сказала...
   Он добрый, славный наш. Ему все скажешь смело,
   При том у дедушки ужасно много дела,
   И времени ему не хватит, чтоб сердиться.

-- 108 --

   Он должен по утрам цветочкам дать напиться;
   Нам говорить, чтоб мы по солнышку без шляпы
   Не бегали; не дергали за лапы,
   За хвост и за уши его большой собаки;
   Чтоб не ушиблись мы, не заводили драки:
   Чтоб мухи страшные в саду нас не кусали;
   Чтоб мы на лестнице впотьмах как не упали;
   И под деревьями гуляет он день целый;
   Когда ж сердиться тут? Ему так много дела!"
  

------*------

Бедные люди.

I

  
   Ночь. Хижина бедна, но прибрана опрятно.
   Тепло в ней. Чувствуешь, как будто свет приятный
   Сияет в сумраке под кровом этим скромным.
   Рыбачья сеть в углу; по стенам темным,
   На полках -- старая расставлена посуда;
   Мелькает огонек над тухнущею грудой
   Горящих угольев в печи. Кровать большая
   Под пологом видна, а рядом с ней другая
   Из ветхих тюфяков, на лавке примощенных:
   Там пятеро ребят -- гнездо малюток сонных --
   Пригрелось. -- Мать не спит: склонившись головою
   К кровати, молится, и не дают покою
   Ей думы черные; она дрожит, бледнея,
   И слушает и ждет, от страха цепенея...
   А под окном ревет могучий и огромный
   Ужасный океан, и мраку ночи темной,
   Утесам, ветру, мгле -- бросает вызов смелый
   Громадною волной, покрытой пеной белой.
   И чье-то страшное, зловещее рыданье
   Звучит сквозь вихрь и свист, и бури завыванья...

-- 109 --

II

  
  
   Муж в море. Он борьбу с волной и непогодой
   Ведет уже давно; в ребяческие годы
   Гнала его нужда на промысел опасный,
   И стал он рыбаком. В дождь, в ветер, в день ненастный,
   И в стужу, и в грозу -- он едет, -- горя мало!
   Ребята просят есть, -- нельзя бояться шквала. --
   Он едет под вечер. Один, среди тумана,
   Он правит лодкою в пустыне океана.
   Какая тут нужна отвага и сноровка,
   Как с ветром и с волной справляться надо ловко!
   Повсюду черные разинутые пасти
   Огромных скользких змей, от страха стонут снасти.
   И буря обдает их пеною холодной,
   И бездна жадная ревет как зверь голодный!..

III

  
   Не спится Жанне. То прибрежных чаек крики
   В ушах ее звучат, насмешливы и дики;
   То чудится: растут утесов грозных тени...
   Встает меж ними ряд мучительных видений:
   Мерещится рыбак, да волны-великаны,
   Да лодка жалкая под гневом океана.
   Бьют старые часы. Она в тоске глубокой,
   Задумавшись, -- сидит... "В борьбе с нуждой жестокой
   Как трудно век прожить! а бедность-то какая!...
   Ячменный черствый хлеб... И вся семья босая!..
   Терпеть и биться так, -- всю жизнь не знать покоя, --
   Из-за чего? Зачем?
   Ревет, как мех кузнечный,
   Над морем ураган, а море бесконечно,
   Как молотом, стучит о берег; и сквозь тучи,
   Как искры кузницы сквозь черный дым летучий,
   Созвездие блестят и меркнут... Полночь било.

-- 110 --

   Для баловней судьбы полночный час унылый
   Веселием кипит...
   Но в море этот час ужасен! к лодке бедной
   Он крадется впотьмах, как вор -- жестокий, бледный,
   Окутавший лицо в угрюмый плащ тумана...
   Вот он схватил его... В могилу океана
   Швыряет страшною, безжалостной рукою...
   Крик жалкий заглушен соленою волною!..

IV

  
   Все неотвязчивей, живее и яснее
   Пред Жанной ряд картин, одна другой страшнее,
   Проходит, -- сердце в ней болезненно сжимая,
   Усталые глаза слезами застилая...
   Она берет фонарь. Ей кажется -- настала
   Пора итти встречать. Не тише ль море стало?
   Светает, может-быть? В порядке ли сигналы?
   Все надо осмотреть.
   Вот вышла -- побежала...
   Нет, -- не видать зари! и океан огромный
   Попрежнему ревет, закутан в саван темный.
   Дождь мелкий моросит. Она идет в тревоге.
   Вдруг словно выросла пред ней среди дороги .
   Лачужка ветхая и мрачно, безобразно
   Глядит, убогая, из-под соломы грязной.
   Темно в ней. Дверь дрожит, и ветер, злобно воя,
   Играет крышею дырявой, чуть живою.
   И Жанна вспомнила: "Соседка тут больная --
   Одна в такую ночь... Зайду-ка к ней, узнаю,
   Не нужно ли чего. Совсем о ней забыла...
   Муж говорил, что ей намедни хуже было...
   Проведать бедную". -- И Жанна постучала.
   Ответа нет. "Как жаль! Больна, а дети малы.
   И нечем прокормить. . Соседка, отворите!"
   Все тихо. Дом молчит. "Как вы там крепко спите!"
   Сказала Жанна вслух.
   Тут, словно понимая,

-- 111 --

   Сама раскрылась дверь -- и черная, немая,
   Предстала внутренность той хижины убогой
   При свете фонаря... И Жанна у порога
   Застыла в ужасе. Там, в мрачном углубленьи
   На лавке женщина лежала без движенья,
   С окоченевшими и голыми ногами,
   С раскрытым бледным ртом и мутными глазами, --
   Холодный, страшный труп, откуда отлетела
   Страдалица-душа. Истерзанное тело --
   Все, что осталося по окончаньи боя
   Терпенья гордого с нуждой и нищетою!
   А рядом с лавкою, где мертвая лежала,
   Счастливым, крепким сном малюток двое спало, --
   Два крошечных лица, две кроткие улыбки,
   Брат и сестра -- рядком в одной и той же зыбке:
   Мать все сняла с себя, чтоб им теплее было,
   И, умирая, их заботливо укрыла.

V

  
   ЧтР Жанна сделала в лачужке страшной этой?
   ЧтР под накидкою широкою, надетой
   В защиту от дождя, она так осторожно
   Несет к себе домой? И отчего тревожно
   Так бьется сердце в ней, дрожат и гнутся ноги?
   ЧтР озирается пугливо на дороге?
   ЧтР спрятала она в постель под одеяло,
   За занавескою? Да что ж она украла?!

VI

  
   Когда она пришла домой, уже белели
   Рассветом берега. -- На стуле у постели,
   Вся бледная, она в раздумии тяжелом
   Присела, стала ждать и мыслям невеселым
   Невольно отдалась. Раскаянье терзало
   Ей сердце бедное, она дрожа шептала
   Бессвязные слова; ей было страшно, больно...
   "ЧтР я наделала? Как будто не довольно

-- 112 --

   У мужа и без них забот и горя было...
   И так работает, бедняга, через силу,
   Чтоб шестерых кормить, -- а тут еще чужие...
   Идет! Нет... никого...
   И времена плохие --
   Самим не достает... Я скверно поступила...
   Ну, что ж! прибьет, пускай... Скажу: я заслужила...
   Вернулся! Вот он, вот...
   Нет, это непогода
   Стучит. Как я глупа! Боюсь его прихода...
   Всю ночь ждала, ждала -- и вдруг боюсь..." Уныло
   Бедняга голову усталую склонила.
   Теперь не слышны ей в тоске ее великой
   Ни чаек резкий крик, ни рев стихии дикой...
   Вдруг отворилась дверь рукою быстрой, смелой;
   Луч утра в хижину проник -- веселый, белый...
   Вошел рыбак. Жене широко улыбнулся
   И радостно сказал: "Ну, вот и флот вернулся!"
   И Жанна вскрикнула. Трепещущие губы
   Прижались горячо к его фуфайке грубой.
   Он ей глядит в глаза, лаская, обнимая...
   Расспросы сыплются: "Что ловля?" -- "Да плохая...
   Канат у якоря порвался; вот и сети
   Попорчены -- хоть брось! Ну, что -- здоровы ль дети?
   Я чуть не утонул... Погода страсть какая!
   А ты что делала?" И Жанна, замирая
   От страха, молвила: "Я шила, поджидая
   Тебя... Боялася... Всю ночь ревело море...
   А дети ничего -- здоровы... Знаешь, -- горе
   Какое? Я была под утро у соседки...
   Бедняга умерла вчера... Остались детки..."
   И Жанна, бедная, краснела и бледнела,
   И путалась в словах, как будто злое дело
   Без мужа сделала. -- "Они еще так малы:
   Девчонка старшая ходить недавно стала..."
   Задумался рыбак.
   -- "Эх, чорт возьми! как скверно!
   Такая мелюзга... Ведь пропадут, наверно.
   Кому охота взять таких на воспитанье?
   Народ все бедный здесь. Своим на пропитанье

-- 113 --

   Дай Бог достать подчас. Вот мы помочь бы рады,
   Да пятеро уж есть... Э, чорт! помочь им надо!
   Чего тут рассуждать? Какое это дело
   Мудреное, -- беда!"
   И в угол полетела
   Тут шапка рыбака, смоченная волною. --
   "Ну, что же за беда? Тут пять да этих двое --
   Пусть будет семеро! Нельзя же, в самом деле,
   Чтоб дети, как щенки, одни там околели.
   Жена, возьмем ребят! Тащи сюда скорее
   Их от покойницы; им, глупым, страшно с нею.
   Она, сердечная, их, видно, завещала
   Пред смертью нам с тобой. Возьмем! Они так малы --
   Не объедят твоих... И может-быть, что Богу
   Угодно будет дать на долю их немного
   Побольше рыбы нам. А станут поумнее,
   Так будут помогать... Тащи-ка их живее!
   И Жанна, приподняв кровати покрывало:
   "Они давно уж здесь!" -- тихонько отвечала.
  

------*------

Сказка про льва.

I

  
   Лев мальчика украл. Схватил широкой пастью
   И нес его, гордясь непобедимой властью,
   Спокойно в мрак своей неведомой трущобы,
   В отчизну ручейков и птичьих гнезд. -- Без злобы.
   Бесцельно, -- как цветок порой срываешь в мае, --
   Он взял дитя себе: взял, даже не кусая,
   Из милосердия иль гордого презренья.
   Великодушны львы и мрачны... Положенье
   Малютки бедного в углу берлоги смрадной
   Ужасно было. Рев чудовища громадный
   Пещеру наполнял. Не ведая покоя,

-- 114 --

   Ребенок изнывал от страха. Он сырое
   Был должен мясо есть, подчас травою дикой
   Питаться. Он был принц, сын грозного владыки,
   Красавец, -- лет восьми; взгляд соколиный, ясный;
   Головка вся в кудрях. Отец его несчастный
   В нем потерял теперь наследника престола
   (Другой ребенок был, но не мужского пола,
   А девочка двух лет). Король страдал, понятно.
   Кручине короля, великой, необъятной,
   Весь преданный народ душой помочь стремился.
   Вдруг рыцарь-богатырь в народе появился.
   -- "Что тут у вас?" -- спросил. О королевском горе
   Узнал -- и поскакал к пещере львиной вскоре.
   Гранитная нора, куда дрожа, бледнея,
   Луч солнечный входил, светить и греть не смея, --
   Была жилищем льва; постелью были скалы,
   И дикой чащи мгла, как полог, их скрывала;
   А заповедный лес и дубы вековые
   Стояли на горах кругом, как часовые
   Пустынного дворца, и стерегли дороги
   И входы темные той царственной берлоги.
   И богатырь вошел в покои властелина;
   Представилась глазам свирепая картина:
   Убийства, грабежа повсюду след кровавый,
   И львиной силы след и грозной львиной славы.
   Белеющих костей кругом лежала груда;
   Зияло в потолке отверстие, откуда
   И лился бледный свет, -- окошко слуховое,
   Пробитое в скале стрелою громовою.
   Там царь зверей лежал, спокойный, величавый,
   Увенчан гривою густою и кудрявой.
   Задумчив был он; взгляд пронзительный, глубокий
   На латы рыцаря упал, на шлем высокий,
   На красное перо. Тяжелой головой
   Тихонько зверь встряхнул. -- Недрогнувшей рукою
   Меч вынул богатырь: -- "Чудовище лесное! --
   Промолвил грозно он, -- ты взял дитя родное,
   Любимое дитя у моего владыки;

-- 115 --

   Отдай его сейчас -- иль жди беды великой!
   Коли отдашь добром -- расстанемся друзьями,
   А нет... Не в первый раз бороться мне со львами!
   Я сам такой же лев! Твоею кровью черной
   Я смою, злобный зверь, поступок твой позорный!"
   -- "Попробуй!" -- лев сказал; как кошка потянулся
   И, когти показав, всей пастью улыбнулся.
   Сверкнул широкий меч, и зазвенели латы;
   Железный великан и великан косматый
   Сошлись, и начался жестокий, дикий, страшный,
   Неумолимый бой, смертельный, рукопашный.
   И крепко обнял зверь противника как друга;
   Кровь брызнула ручьем сквозь латы и кольчугу.
   Погиб герой. Он стал комком кровавым мяса,
   Железа и костей уродливою массой.
   И лев героя съел. Потом, поникнув гривой
   На изголовье скал, спокойный и красивый
   Прилег и задремал.

II

  
   Тогда отшельник старый,
   Известный всей стране как проповедник ярый,
   Вошел, вооружен лишь чудным даром слова,
   В берлогу львиную, и зверь проснулся снова
   Зевая, -- он взглянул. Пред ним стояла ряса
   Из грубого сукна и в ней немного мяса.
   Презрительно кивнув зевающею мордой:
   -- "Тебе чего?" -- спросил лесов властитель гордый.
   "Отдай мне короля... Отдай опору трона!"
   -- "Какого короля?.." -- "Из страшного притона
   Ребенка отпусти; отдай ему свободу
   И возврати отцу, престолу и народу".
   -- "Ты королем зовешь вон этого малютку?" --
   "Зачем ты взял его?" -- "Так для забавы, в шутку;
   Мне скучно одному в берлоге в день ненастный?" --
   "Подумай об отце... Как плачет он, несчастный".
   Ворчанье раздалось в ответ из мощной груди:

-- 116 --

   -- "Убили ж львицу-мать безжалостные люди!" --
   "Во имя короля, тебе я обещаю,
   Что хочешь!" -- Зверь молчал. -- "Грехи твои прощаю!
   Чего тебе еще? Я индульгенций папы
   Достану!" -- Лев махнул большой мохнатой лапой,
   Поморщился, сказал:. "Иди, дурак!" без злобы;
   И, бледный, прочь пошел отшельник из трущобы.

III

  
   А лев опять заснул. И ночь пришла немая.
   Над лесом вековым всплыла луна большая,
   Посеребрила все; росли густые тени,
   Роился бледный строй таинственных видений,
   И саваном туман одел лесные воды.
   Здоровым, крепким сном заснула вся природа;
   И в строгой тишине священного молчанья
   Лишь раздавалось льва могучее дыханье.
   Вдруг крики, шум и гам толпы вооруженной.
   И резкий звук рогов, и лай в трущобе сонной
   Послышались; в горах испуганное эхо
   Проснулось. То была кровавая потеха
   И мщенье короля за маленького сына.
   Король пошел войной на зверя властелина...
   Облаву поручил он опытным и смелым
   Охотникам; рабов послал ои войском целым,
   Нежданно, в час ночной, чтобы на льва напали,
   Наследника спасли, а зверя наказали;
   Чтоб шкуру львиную. с поруганною гривой,
   Повесить, как трофей победный и красивый,
   На память, во дворце, в высокой зале тронной.
   И смутно слышал зверь весь шум толпы огромной
   Сквозь сон. Не поднимал он головы спокойной,
   А только глаз открыл сверкающий и знойный,
   Пошевелил хвостом и снова позабылся.
   Зловещий крик и лай все ближе доносился;
   На приступ войско шло. Рубили топорами
   Священный лес кругом и, дружными рядами.
   Теснилися стрелки, натягивая луки;

-- 117 --

   Теперь примолкло все, и стихли лая звуки;
   Проводники. скользя в траве под деревами.
   В молчаньи шли вперед, светили фонарями;
   Чернело уж вблизи отверстие берлоги.
   Остановились все в неведомой тревоге.
   И страшное лицо пред войском появилось:
   То вышел грозный зверь. Толпа засуетилась,
   Дух занялся у всех, и сердце билось больно;
   И даже храбрецы все вздрогнули невольно;
   Едва хватило сил, чтобы рукой несмелой
   Поднять тяжелый лук. Но вот взвилися стрелы,
   Посыпались, как град, над гордой головою;
   Не дрогнув зверь стоял, как горы под грозою,
   И полчищу людей в глаза глядел он строго.
   Попятилась толпа, в нем видя полубога;
   Собаки прятались, дрожащие, немые.
   За копий лес стальной и за спины людские, --
   И вдруг в тиши ночной, средь общего молчанья,
   Нежданно раздалось победное рыканье.
   Похожее на гром своею дикой силой.
   И бледный строй рабов смутило, оглушило,
   Смешалися рабы и, ужасом объяты,
   Под звуки грозного, громового раската,
   Рассеялись впотьмах; бежали в безпорядке
   Начальники, стрелки, позорно, без оглядки.
   Ползли и падали, от страха холодея.
   И крикнул зверь им вслед: -- "Свободный лев сильнее,
   Чем тысяча рабов!"
   То повторили слово
   Все горы, все леса; и ночь затихла снова.
   Но лев не мог простить ночного нападенья
   И дерзкого лесов священных оскорбленья;
   Разгневанный, взошел он на гору. С вершины
   Он грозно прорычал над сонною долиной:
   -- "Король! ты позабыл в бою условья чести,
   Ты низко поступил! Страшись кровавой мести!
   Я до сих пор щадил невинного ребенка,
   Но завтра задушу, как жалкого котенка,
   В глазах твоих, отец! И пусть холопы видят,

-- 118 --

   Как страшен царь лесов, когда он ненавидит!
   До завтра, на заре!"
   Замолкнул голос львиный,
   Но слышал город весь угрозу исполина.

IV

  
   Заря взошла. И вот в домах, вдоль улиц длинных
   Все спряталось. Кругом, на площадях пустынных
   Не видно ни души. Столица опустела.
   А лев огромный шел и бледненькое тело
   Полуживое нес меж длинными зубами.
   Торжественно он шел, тяжелыми шагами,
   К палатам короля роскошным и высоким.
   Вошел -- и встречен был молчанием глубоким.
   И стража, и король, и весь народ придворный. --
   Все обратилось в бегство, спряталось позорно;
   И львиная душа кипела жадной местью.
   Он думал: "У людей -- ни сердца нет, ни чести!
   Король, ты подлый трус! Ты за дитя родное
   Вступиться не посмел!" Роскошные покои
   Он обошел кругом и в страхе задрожала
   Большая, тронная, золоченная зала
   Под львиною стопой. Все отворялись двери
   Пред грозной силою чудовищного зверя;
   И взгляд его блуждал кровавый, злобный, мутный;
   Для завтрака искал он уголок приютный;
   Теперь он принца съесть хотел без сожаленья,
   Проснулся голод в нем...
   Вдруг чудное виденье
   Представилось глазам лесного властелина;
   Остановился он, прелестною картиной
   Смущен и изумлен. Пред ним была светлица.
   Кроватка детская, ребенок круглолицый,
   Прекрасный, розовый, облитый весь сияньем, --
   Зари румяный луч над крошечным созданьем
   Играл и золотил волос кудрявых волны,
   И тельце нежное и ямки щечки полной.

-- 119 --

   То девочка была, дочь короля меньшая;
   Ее забыла взять прислуга, убегая
   От гнева львиного. Ребенок просыпался
   При первых дня лучах и кротко улыбался,
   Не ведая беды, опасности не зная,
   Веселой песенкой, как птичка, день встречая;
   И смеха детского серебряные трели
   На встречу солнышку, приветные, летели.
   В светлицу зверь вошел с своею ношей бледной,
   Услышал голосок и смех малютки бедной,
   Игрушки увидал, улыбку милой крошки,
   И ясные глаза, и голенькие ножки;
   Малютка ж, увидав чудовище лесное,
   Страшилище с большой кудрявой головою,
   Узнало меж зубов повиснувшее тело.
   "Мой брат! Отдай, отдай!.. -- проговорила смело
   И пальцем розовым, нахмурясь, погрозила.
   Душа детей полна таинственною силой...
   Лев мальчика сложил на ложе кружевное
   Тихонько, бережно, как мать дитя больное,
   И проворчал, поникнув гривою косматой: --
   "На, -- вот он! Не сердись! Возьми, малютка, брата!"
  
  

------*------

-- 120 --

Беранже.

Портной и фея.

  
   В Париже, нищетой и золотом богатом,
   У деда моего, он был бедняк-портной,
   О лете тысячу семьсот восьмидесятом,
   Вот что случилося с новорожденным -- мной.
   Про славную судьбу народного Орфея
   Ничто еще тогда не предвещало мне,
   Но раз мой дед застал меня в объятьях феи,
   Которая меня баюкала во сне.
   И песнь ее лилась, и первые печали
   Под звуки песни той волшебной утихали.
   Вот добрый старичок с невольным беспокойством
   Спросил ее: -- "Скажи, чем будет мальчик мой!" --
   "Я охраню его жезла волшебным свойством, --
   Ответила она; -- но будет он простой
   Слуга в гостинице, приказчик, типографщик,
   Потом ударит гром над юной головой,
   Бог взглянет на него, очнется бедный мальчик,
   И смело запоет под новою грозой".
   Так песнь ее лилась, и первые печали
   Под звуки песни той волшебной утихали.
   "Веселой юности восторги молодые
   В душе его тогда разбудят песен рой,
   Утешат бедняков припевы их лихие,
   Нарушат богачей скучающий покой
   Когда ж потонут вдруг и слава и свобода,
   О них не замолчит восторженный певец:
   Об их крушении расскажет он народу,
   Как спасшийся от волн испуганный пловец".
   Так песнь ее лилась, и первые печали
   Под звуки песни той волшебной утихали.

-- 121 --

   "Как? Внук мой стихоплет, рифмач пустой и только?..." --
   Обиженно сказал мой дедушка-портной. --
   Дрянное ремесло! В нем прибыли нисколько,
   Уж лучше б он, как я, умел владеть иглой!"
   Но фея говорит: "Прекрасное призванье,
   Утешься, старичок, его на свете ждет:
   Осушит он слезу несчастного в изгнаньи,
   И песенка его в народе не умрет".
   Так песнь ее лилась, и первые печали
   Под звуки песни той волшебной утихали.
   Друзья! Вчера сидел я слабый и унылый,
   И вдруг она опять явилась предо мной,
   Та фея прежних дней, с улыбкой сердцу милой,
   И шепчет: "Ты уж стар и грустен ты порой,
   Но верь... И в старости -- безрадостной пустыне,
   Как марево, блестит воспоминаний рой;
   В них сладость ты найдешь и будешь жить отныне
   В кругу своих друзей воскреснувшей душой!"
   Так песнь ее лилась, и снова замолчали
   Под звуки песни той сомненья и печали.
  
  

------*------

-- 122 --

Луиза Аккерман.

IN MEMORIAM.

  
   Я странствовать люблю. И лишь наступит лето,
   Как птица вольная, перелетаю я
   От ласмурных небес -- в страны тепла и света,
   От мрачных берегов -- в волшебные края.
  
   Но только никогда ты, ветер быстрокрылый,
   Не заноси меня в тот край, где я жила
   Когда-то счастливо, где был со мною милый,
   И где развалина надежд моих легла.
  
   Как солнце бледное там ласково сияло!
   И как мне нравилась угрюмая страна!
   Любовь в душе моей так чудно расцветала,
   Своею красотой все красила она.
  
   С любовью все исчезло. Нынче -- сквозь туманы
   Явился бы мне там печальный ряд теней,
   Озера темные да сосны великаны --
   Живые призраки минувших светлых дней.
  
   На этом берегу, холодном и унылом,
   Все полно образом любимым, дорогим,
   Знакомым голосом, улыбкой, взглядом милым,
   Все полно счастием исчезнувшим моим.
  
   Пойду ль бродить одна -- с истерзанной душою --
   По тем тропинкам, где бродили мы вдвоем, --
   Смех жизнерадостный, -- веселье молодое, --
   Припоминать -- в слезах, в отчаяньи немом?..
  
  

------*------

Свету!

  
   Когда воскликнул Гёте: "Свету! Больше свету!.." --
   В борьбе с предсмертной мглой, -- он был счастливей нас;

-- 123 --

   Глаза орлиные закрыла Смерть поэту,
   И свет для них погас.
   А мы живем, но крик все тот же вдохновенный
   Нам надрывает грудь; глядим, -- а свету нет;
   Не видит бедный ум, на пытку осужденный,
   Где истина и свет.
   Мы ощупью брели, -- мучительно, веками,
   За шагом шаг, в борьбу с непобедимой тьмой,
   Но все не разорвать нам слабыми руками
   Завесы роковой.
   Порой мутится ум в скитаньи безотрадном;
   В неведомых краях блуждая наугад,
   За всяким огоньком во мраке непроглядном
   Бросаться вслед он рад.
   Вот Вера подняла светильник свой смиренный:
   "Я освещу твой путь! Во мне покой найдешь!.."
   Но Разум, оттолкнув огонь ее священный,
   Давно ответил: "Лжешь!..
   Тебе ли освещать? Ты землю погрузила
   В туман таинственный, холодный и пустой,
   Ты жалкий род людской обманом ослепила,
   И тухнет светоч твой!"
   Наука нас зовет, высоко поднимая
   Свой факел; мы идем, покорные, за ней,
   Забрежжилась кругом, во тьме едва мерцая,
   Заря ее лучей;
   Вот поредел туман; хоть бледно освещенье,
   А виден путь ясней; уж нас не мучит страх,
   Исчезли грозные былого привиденья,
   Бродившие впотьмах.
   И мы дошли... Дошли до страшной бездны черной,
   Нет провожатого; дороги дальше нет.
   В отчаяньи тупом глядим вперед упорно:
   Не явится ли свет?
   Хотим "незримое" заставить показаться,
   Ответов ясных ждем от пустоты немой, --
   Слепорожденные, -- хотим всю жизнь терзаться
   Сияющей мечтой.
   Не пробуйте отнять у нас страданье это --
   Мы пытке роковой навек обречены.

-- 124 --

   Созданья темные, -- живем мы жаждой света,
   Мы ею спасены.
   Да, -- свету, свету нам! Все громче это слово
   Звучит отчаянной, отвергнутой мольбой,
   Все бездну мрачную, молчащую сурово,
   Мы видим пред собой.
   О, солнце старое, -- ты вздрогнешь, потухая
   И в безрассветной мгле скрывая бледный лик,
   Когда над всей землей промчится, замирая,
   Все тот же страшный крик!
  
  

------*------

-- 125 --

Франсуа Коппэ.

Прощение.

("Le Pater").

Драма в одном действии, в стихах.

------

Действующие лица:

  
   Роза (сестра священника, старая девушка).
   Отец благочинный (кюрэ).
   Жак Леру (член коммуны).
   Офицер (версальских войск).
   Няня (старая служанка Розы).
   Соседка (молодая мещанка).
   Солдаты.
  

Действие в Бельвиле, близ Парижа, в мае 1871 года.

  
   (Комната в нижнем этаже, с дверями и окнами в глубине сцены, отворенными в сад, освещенный солнцем, полный цветущими розами. За садом, огражденным низкою стеной, отворенная калитка, видев переулок предместья; вдали высокие трубы заводов. Меблировка комнаты простая, почти крестьянская: простой шкаф, круглый стол и несколько плетеных стульев и кресел. Налево над камином статуэтка Мадонны из расписаниого гипса; паправо письменный стол и полки с книгами. На стенах большое распятие слоновой кости и картины духовного содержания. Двери направо и налево).
  

СЦЕНА ПЕРВАЯ.

Няня и соседка.

(При поднятии занавеса няня, старая женщина в крестьянском костюме, сидит на стуле, повидимому, убитая горем; соседка -- молодая мещаночка парижского предместья. простоволосая, с корзинкой в руках, стоит с нею рядом).

-- 126 --

Соседка.

   Так это достоверно, няня? Расстреляли
   Разбойники его?

(Няня утвердительно кивает головой).

   Да верно ли?
  

Няня

   Ну, да...
   Ведь говорю же я... Третьего дня, когда
   Еще босовики кварталом заправляли...
   Тут, близко, за углом...
   И бедный наш аббат
   Высоко, этак, поднял руку, говорят, --
   Благословить хотел злодеев, умирая;
   А после -- зашатался и, как сноп, упал...
   Убит он, наш родной, убит, я верно знаю.
   Нам с барышней сосед один все рассказал;
   Сам видел, -- сам...
   А мы-то?.. Вовсе не боялись,
   Когда его в заложники забрали вдруг...
   Он всеми был любим, он был всем нищим -- друг...
   "Вернется" -- думали!.. Мы с ним и не прощались...
   И вот... Он -- милосердый, кроткий, он -- святой,
   Он -- благодетель их... Мерзавцы!..

(Издали слышень ружейный залп).

  

Соседка (вздрагивая)

   Боже мой!..
  

Няня (вставая, злорадно).

   Ага! Расправа наших!. Любо! Так и надо,
   Ребятушки-версальцы! Всех, скорей, гуртом
   Душите, бейте их, каналий, без пощады!
   Отмстите им за нас!.. Все, все им по делом!

-- 127 --

Соседка.

  
   Ох, няня, милая... Положим, что вы правы,
   Мерзавцы все они, пропащий все народ...
   Да все-таки их жаль. Ведь нынче кровь-то льет
   Ручьями... Просто -- бойня! Полные канавы
   В двадцатом округе вчера всю ночь текли...
   И многие из нихъ -- невинные легли...
  

Н я н я.

   Невинные? -- Да кто ж невинней был аббата
   Мореля -- бедного? И вот убили же его!...
   Он всех людей любил, он всякого за брата
   Считал, и не жалел для бедных ничего;
   Он "пастырь добрый" был, -- каких на свете мало;
   Бессребренник, -- не нажил в жизни ни гроша --
   Все раздавал, -- святая Божие душа!
   И вдруг его убить?.. Я женщина простая,
   Я из деревни... Ну, и я не понимаю,
   Что в городе у вас творится тут теперь?
   Здесь каторжный народ, -- здесь не народ, а зверь...
   Из-за какой-то там "коммуны" -- из-за слова
   Пустого, глупого -- друг друга съесть готовы
   Как тигры лютые; на части рвут людей,
   Берут заложников, -- не плоше дикарей --
   Или разбойников -- воров с большой дороги!
   Убили наконец того, кто их спасал,
   Кто им последнюю рубашку отдавал!..
   Жалеть их?.. Нет, соседка, -- как ни будут строги
   Им наказания, -- а мне всю эту шваль,
   Ораву кровопийц безжалостных, не жаль!
  

Соседка.

   Пожалуй, что и так... Разбойники -- конечно!..
   Ах, бедненький аббат... Бывало, он, сердечный,
   В дни безработицы, зимой, идет в обход
   По чердакам, подвалам; всем-то подает,
   Для всех есть у него и мелкие монеты,

-- 128 --

   И утешения, и ласки, и советы...
   Расстрелян... Это ужас!.. Умер. Нет его...
   А барышня-то как же?.. Ей-то каково?..
   Скажите: что с ней? Я давно спросить хотела?
  

Няня.

   Соседка, этакое горе рассказать
   Никак нельзя словами; надо увидать...
   Она сначала смолкла, словно онемела;
   И я подумала: она с ума сойдет, --
   Такое это было страшное молчанье;
   А после разразились слезы, и рыданья,
   И вопль, и крик, проклятья на народ
   Безжалостный и злой, на город кровожадный;
   Потом она затихла в грусти безотрадной
   И все шептала: "Подлость! Низость!.." Страх берет,
   Как взглянешь на нее. А ночь всю напролет
   Глаз не сомкнула; так на кресле до рассвета
   И просидела... Только-что уснула. Спит теперь.
   Устала, истерзалась. Сон ужасный это...
   Зубами, слышно, все скрежещет, словно зверь...
   Должно быть и во сне ей нет успокоенья, --
   Страдает и во сне... Ох, жду я пробужденья...
  

Соседка.

   Бедняжка барышня!..
  

Ня н я.

   Пятнадцать слишком лет,
   Как я у них; живем мы с нею как родные;
   Ее родителей давно на свете нет, --
   Они мещане были, так себе, простые;
   Аббат в двенадцать лет остался сиротой,
   А Розе шел тогда всего годок двадцатый;
   Но уж в ее душе, любовию богатой,
   Давно проснулись чувства матери родной

-- 129 --

   Для брата младшего... Я помню, как бывало
   Она его, сиротку, в школу снаряжала;
   Как он бежал домой, к сестренке, весел -- рад,
   И приносил охапку целую наград
   Всегда!.. А ласковый какой, послушный, милый!..
   Не даром барышня, гордясь им, говорила:
   "Совсем особенный ребенок он у нас!"
   И в семинарии он шел из класса в класс,
   Всегда с наградами, все первым...
   Выходила
   Для барышни судьба: жених был, богатей
   Из деревенских, фермер. Как ухаживал за ней!
   Нет, -- не пошла, сказала: "Жить для брата
   Я буду. Нужно, чтобы в доме у аббата
   Была хозяйка." Так и прожила
   В девицах... Жизнь, пойми ты, жизнь всю отдала.
   И он ее любил. Такой любви святой
   На свете поискать -- и не найдешь другой!..
   Вот -- разлучили... Умер смертию напрасной.
   А все усобица, кровавый грех, ужасный, --
   Она, одна она, несчастью всех виной...
   Свои своих же бьют, на брата брат войной...

(Задумывается).

   Когда его сюда назначили викарным --
   В квартал босовиков, к скотам неблагодарным, --
   Я словно чуяла беду, -- я за него
   Боялась... Барышня тут мне сказала строго: --
   "Тем лучше. Добрых дел он может сделать много
   В таком приходе, няня; это ничего,
   Что темный там народ!.."
   Тогда она не знала,
   Что брата бедного на смерть благословляла.

(Рыдает).

   Ох, Матерь Пресвятая!.. Грех-то, грех какой...
   Что будет с ней теперь?.. Иисусе, Спасе мой!..

-- 130 --

Соседка.

  
   Да, няня... Эта смерть -- несчастие большое
   Для всех нас...
  

Роза (из своей комнаты слабым голосом).

   Няня!.
  

Н я н я.

   Слышишь... слышишь?..
  

Соседка.

   Что такое?..
  

Няня (торопливо уходя).

   Никак она зовет?.. Соседка, ты ступай,
   Голубушка, домой... Прости... Она проснулась...
   Еще сюда войдет, пожалуй, невзначай,
   Заговорит о нем... Боюсь, чтоб не рехнулась
   Она у нас совсем...
  

Соседка.

   Прощайте, я зайду!..
   (Уходит).

------

СЦЕНА ВТОРАЯ.

(Роза выходит из комнаты налево, еле держась на ногах. Няня ее поддерживает).

  

Н я н я.

   Получше ль вам?..

-- 131 --

Роза.

   Мне?.. Получше?.. Отчего же?..
   Ах, да!.. Ведь я спала... Мерещилась в бреду
   Опять стена... И ружья... Все одно и то же...
   И кровь... Повсюду кровь...
   И это сном зовут?
   Как горло пересохло! Давит что-то тут...
   Я пить хочу...

(Садится. Няня подает ей стакан воды; она жадно пьет).

   Как тихо!.. Пушки замолчали...
   А мне все чудилось... Уж не дерутся?..
  

Няня.

   Нет, --
   Последних. говорят, у кладбища забрали...
   Победа полная.
  

Роза (уныло).

   И после всех побед
   Все успокоится... Дом, как всегда -- в порядке.
   Хорошая погода. На небе светло.
   Май, как июнь, цветет -- так ясно, так тепло;
   Прелестен сад. Благоухают грядки
   Под свежею росой... Я слышу запах роз...
   Какое дело им, вещам, до наших слез?!..
   Да, все попрежнему... Несносными лучами
   Сияет то же солнце в синей пустоте;
   Кругом торчат цветы в бездушной красоте;
   Бессмысленные птицы вьются над кустами
   И песни скучные трещат на старый лад...
   Им -- горя мало, глупым, что убит мой брат!..

(Рыдает).

   Мой брат!.. Его лишь нет... Мой добрый, чудный, милый!..

-- 132 --

(Старается успокоиться; вытирает глаза. Обращаясь к няне).

   Никто не приходил?

Н я н я.

   Соседка заходила,
   Вдова...

Р о з а.

   Да, знаю... Там, направо, старый дом.
   Брат навещал их... Помнишь, хлопотал о том,
   Чтоб деда в богадельню приняли скорее?..
  

Няня (перебивая).

   Был утром батюшка. Хотел вас повидать.
  

Роза (быстро).

   Не надо!.. Не хочу... Его -- не принимать!

Няня.

   Как можно, барышня? Старик пришел, жалея...
   Кому же в этом горе вас и утешать,
   Как не ему? Ведь он, отец наш благочинный,
   Был бедному аббату первый друг, -- старинный,
   Ценил его, любил... Он успокоит вас...
  

Роза.

   Чтож? Он придет еще?..
  

Няня.

   Сказал: зайду сейчас.

-- 133 --

Роза.

   Ну, пусть придет. Пред ним была я виновата.
   Да, это правда, что любил он брата...
   Но если проповедь он мне начнет читать
   О всепокорности?.. Не в силах я смолчать,
   Пусть не прогневается... я.на все способна...
   Пожалуй. дерзостью отвечу я ему...
   Да нет! Священнику неловко самому
   Тут проповедывать... Со мною -- неудобно
   Теперь о Милосердном Боге говорить,
   О том, Кто это зло дозволил совершить...
   (Няне). Ступай, пожалуйста... Оставь меня в покое.
   (Няня уходит).

------

СЦЕНА ТРЕТЬЯ.

Роза (одна).

  
   Чтож дальше-то еще?.. Неужто надо жить?
   Вот, ведь, жива!.. И долго-долго надо мною
   Здесь старые часы тихонько будут бить
   Минуты дней, ночей... От этого страданья
   Не умирают вдруг... Еще я не стара
   И долго не придет желанная пора,
   Когда пробьет час смерти, -- пытки окончанья...
   Ждать надо... Ждать, быть-может, двадцать лет...
   А боль несносная, которой меры нет,
   Все будет разрастаться, сердцу на мученье,
   Как ядовитое, ужасное растенье,
   И будет душу мне на части разрывать
   Ветвями страшными...
   Зачем не добивать
   Таких калек, как я, -- истерзанных, несчастных,
   Как бьют по деревням негодный старый скот?..
   Зачем мне жить еще в терзаниях напрасных,
   Когда мой брат убит?..

(Молчание).

-- 134 --

   Неужтож не придет
   Хотя один из них -- злодеев кровожадных --
   Разбойников, -- ко мне, его сестре, -- сюда?..
   О, как бы он в руках холодных. беспощадных
   Затрепетал и бился!.. Как бы я тогда
   Нож повернула в сердце подлом и топтала
   Ногами труп его, и на него плевала!..
   Их победили... Бьют... Закон к ним очень строг...
   Да всех ли их?.. Уйдут они от наказанья...
   Им будут помогать... Спасут, из состраданья
   Убежище дадут... Допустит это Бог?..
   К ним?.. Состраданье?..
   Нет, теперь уж я другая, --
   Я -- тоже из народа: хищная и злая!
   Нет у меня в душе любви и всепрощенья,
   Нет христианских чувств, нет к ближним сожаленья!..
   Я отравилася слезами. Это яд
   Мучительный, -- но он мне дал сознанье.
   Все стало ясно мне. Пускай не говорят
   Для утешения в печали, в назиданье
   Со мной о Боге. Знаю: если Он и есть --
   Ваш Бог, -- то Он злодей, коварный и ужасный
   Или -- ничтожный трус, беспомощный, безвластный...
   Он -- мне велит прощать?.. Он -- запрещает месть --
   А Самъ -- невинность, правду губит ежечасно,
   И заодно со злом, с нечистым заодно --
   Идет на праведных?!..
   Я верила когда-то.
   Не верю больше я... Зачем убили брата!..
   Пускай приходит поп!.. Теперь мне все равно...
  

------

-- 135 --

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ.

   (В то время, как она произвосит эти слова, в комнату входит отец благочинный, седой старик. Он останавливается в дверях комнаты).
  

Отец благочинный.

   Дитя мое!..
  

Роза (прерывающимся голосом).

  
   Ах, батюшка!.. Мое почтенье!..
   Я благодарна вам за ваше посещенье...
   Но извините... Право, я больна...
   Я так измучена и ожесточена...
   В таком отчаяньи... Пожалуйста, простите...
   Вы лучше в другой раз со мной поговорите,
   А не сейчас... Мне легче, если я одна...
   Как я невежлива!.. Я к вам зайду, -- я знаю,
   Что вы его любили... Но я в бред впадаю,
   Когда заговорят об этом... Дайте мне
   Наплакаться в углу моем, наедине...
  

Отец благочинный.

   Не стану утруждать... Уйду, -- коли мешаю...
   Но брат ваш мучеником умер; я желаю
   Напомнить вам сейчас о главном -- в двух словах:
   Утешься, женщина! Твой брат -- на небесах!
  

Роза.

   Ах, он на небесах!.. Ну, вот, я так и знала!
   Я этих слов пустых и пошлых ожидала...
   На небесах -- мой брат?.. Пусть так!.. Но он и там,
   На дне вонючей ямы, где они зарыты,
   Лежит -- кровавый, бледный, ранами покрытый,
   Обезображенный!.. Земным моим глазам
   Отсюда не видать селений светлых рая,

-- 136 --

   Где он, по-вашему ликуя и сияя,
   Живет... А смерть и труп, и кровь из страшных ран --
   Вот это -- истина, вот это не обман...
   И те, кто этот труп несчастный забросали
   Каменьями и грязью, знайте, закопали
   С ним вместе мою веру в ваши небеса...
   В Содоме и Гоморре -- были чудеса,
   А нынче -- мы чудес, должно быть, недостойны:
   Когда убили брата -- солнце преспокойно,
   Превесело сияло в небесах благих...
   Вот -- ваши небеса!.. Взгляните же на них:
   Они -- вон и сейчас смеются, голубые,
   А город весь в огне, его родной рукой
   Свои же люди жгут, и льется кровь рекой
   По мостовым его... Теперь в дела земные
   Давно бы, кажется, вмешаться им пора,
   Благим-то вашим!.. Я, -- священника сестра,
   Я ненавижу их, и презираю, -- знайте,
   И не боюсь их гнева!..
   Вот вам!.. Проклинайте!
  

Отец благочинный.

   Не проклинать тебя, а плакать над тобой
   Я буду, дочь моя... Твои богохуленья
   Господь простит тебе; и я без удивленья
   Услышал их... Но радость и покой
   Того, кто отошел от нас в жилище Света,
   Нарушить может скорбь отчаянная эта;
   В селеньях праведных, блаженством окружен,
   Из-за сестры своей еще страдает он!
  

Роза (рыдая).

   Ах, батюшка, простите... но я так несчастна...
   ЧтР говорю -- не помню... Горе так ужасно
   Меня пришибло... Верю, знаю; он -- в раю...
   Но я-то как же, я?.. Войдите в жизнь мою...
   Зачем теперь мне жить? Я умереть бы рада

-- 137 --

   Сейчас!.. Ну, что же делать, покориться надо!
   Я покорюсь... Но вы не можете понять,
   Как беспредельно, страстно брата я любила.
   Когда он был ребенком, я его, как мать
   Родная, холила лелеяла, взрастила...
   Он стал священником; его духовный сан
   К моей любви еще прибавил уваженье...
   Ведь он был праведник. живое воплощенье
   Всех чувств святых, всех правил высших христиан;
   И я душе великой этой на служенье
   Себя, всю жизнь свою навеки обрекла
   И брату дочерью покорною была...
   Он о мирском не знал, и как ребенок малый
   Во мне нуждался; я его оберегала
   От всех забот и дрязг...
   И плачу я по нем
   Теперь, как по отце святом. высокочтимом
   И как по милом сыне... маленьком... любимом...
   Поймите, батюшка, я дважды сирота...
   И что за жизнь была с ним прожита
   Здесь, в мирном уголке, в тиши уединенья!
   Как было нам тепло!.. Какое наслажденье!..
   Бывало, он любил читать тут вечерком
   В свободные часы... А я, с моим шитьем,
   Сидела рядом, тут же... Говорили мало...
   Я и без слов его все мысли понимала...
   Не разлучались мы; не проходило дня,
   Чтоб он своей любовью не согрел меня;
   Душа моя его повсюду провожала
   И мысль о нем, мне кажется, жила
   И в петельках чулок, что я ему вязала
   В его отсутствие!.. И эта жизнь прошла...
   Все похоронено...
   Нет!.. Памятью былого,
   Святым воспоминаньем брата дорогого
   Могу еще я жить!.. Пусть мне не говорят
   Слов утешенья!.. Я рада, милый брат,
   Что за былое счастье, за очарованье
   Невозвратимых дней, с тобою прожитых,

-- 138 --

   Я расплачусь теперь с тобой ценой страданья,
   Тоски мучительной и горьких слез моих!..
   Я рада, что твоею смертью умираю,
   Что жизнь моя уйдет. слезами вытекая,
   Что лишь с последним вздохом, в мой последний час
   Заплачу по тебе, мой брат, в последний раз!..
  

Отец благочинный.

   Плачь, бедная моя! Живительной росою
   Да будут слезы эти для души больной,
   Да облегчат они тебя в борьбе с судьбою
   И воскресят твой светлый дух к любви живой,
   Как воскрешает дождь обильный и прохладный
   Цветы, увядшие в пустыне безотрадной!
   Плачь, говори о нем... И как ни велика,
   Как ни мучительна теперь твоя тоска,
   Она затихнет, смолкнет; все твои страданья
   Пройдут; лишь не утрать святого упованья,
   Что жив любимый брат, хотя и разлучен
   С тобой на время; верь, что видит, слышит он,
   Как ты терзаешься, в каком ты исступленьи;
   Не оскорбляй его: твои богохуленья
   Его тревожат там...
   Не поп, не духовник
   С тобою говорит сегодня, а старик
   Простой и любящий... Я чувствую, я знаю,
   Что с нами здесь, сейчас, его душа живая;
   Ее я голос слышу: "Бедная сестра,
   Не мучайся, я жив, и я благословляю
   Тебя на жизнь! Крепись. -- пришла пора
   По-христиански крест нести, любя, с терпеньем!
   Я помогу тебе. Читай с благоговеньем
   Святую книгу нашу. В ней ты голос мой
   Опять услышишь чуткой любящей душой;
   Склоняйся каждый день перед святым распятьем
   В молитве пламенной, и буду я с тобой
   Молиться рядом. К нищим нашим братьям
   Ступай скорей, там ждут, там новая семья,

-- 139 --

   Там сироты мои; их завещаю я
   Твоей любви! И знай, когда ты подаянье
   И ласку, и привет снесешь им, беднякам.
   В жилища темные, я, брат твой, буду там!
   Живи! Я жду тебя на небе! До свиданья!.."
  

Роза (слушавшая его в глубоком раздумьи).

  
   Что если это правда?.. Если б верно знать,
   Что видит, слышит все мой бедный брат любимый.
   Я стала бы бороться с болью нестерпимой,
   Я постаралась бы его не огорчать...

(Уныло).

   Наверно знать нельзя!.. Зачем я жить осталась?..
   Зачем не умерла?!..

(Издали слышны ружейные залпы).

Отец благочинный (про себя).

   О, Господи!..
   Опять Расстреливают их...
  

Роза (вскакивая).

   Пальба?.. Мне показалось:
   Пальба, там вдалеке?..

(Радостно).

   Ты слышиипь, слышишь, брат,
   Злодеям наконец за смерть твою отмстят!
  

Отец благочинный (взволнованный).

  
   Ужасно это все!.. И может-быть невинный...
   Как знать?..
  

Роза (перебивая злорадно).

  
   Ах, кажется, отец наш благочинный
   Еще жалеть их вздумал, этих палачей,

-- 140 --

   Убийц отъявленных?.. А я их не жалею!
   И не хочу жалеть разбойников, зверей!..
   Сочтите, сколько бед наделали злодеи,
   И сколько жертв... А впрочем, пусть они творят
   Что им угодно! Мне до этого нет дела.
   Я знаю лишь одно: что был убит мой брат...
   Мой брат, поймите вы, мой брат!..
   Я бы хотела,
   Чтобы их всех за это, всех, до одного,
   Скорей без всякого разбору расстреляли
   При мне!.. И я не пожалею никого!
   Я рада залпам этим!.. Если бы позвали
   Меня туда сейчас солдатам помогать
   На самом месте казни, ружья заряжать,
   Я счастлива была бы... Я итти готова...
  

Отец благочинный.

   И это -- женщина!.. Жестоко ваше слово!
  

Роза.

   Вам их прощать легко! Вам, видно, ничего,
   Что эти подлецы, и жены их, и дети,
   Все были живы лишь заботами его;
   Он их кормил, поил, всю жизнь он всем на свете
   Им жертвовал; их навещал, лечил больных,
   Не досыпал ночей у логовищей их;
   И вот теперь они ж, -- за все благодеянья, --
   Передались коммуне; первыми идут
   На все ее злодейства: рубят, режут, жгут...
   Как их любил мой брат!.. Нет, я без содроганья
   Об этих извергах подумать не могу...
   Он отдавал им, мерзким, право, я не лгу,
   Последний грош, и вещи, -- все, -- какие были;
   Все, -- каждый Божий день, -- и платье, и белье,
   И хлеб он им носил, -- последнее свое...
   И вот они... да, да, они! -- его схватили

-- 141 --

   И, как паршивую собаку, пристрелили!..
   Могу ли я простить, жалеть такой народ?..
   Смотрите, батюшка. -- я покажу вам...

(Достает из шкафа старую рясу и шляпу).

   Вот, --
   Я берегу на память эту рясу брата,
   И шляпу старую... Все дыры и заплаты.
   Как видите, отрёпки... Ну, я как-то раз
   Сказала брату: "Милый, право, просто стыдно
   Смотреть, как ты одет. Ведь деньги есть у нас;
   Я платье новое тебе куплю; обидно,
   Что ты, как нищий, ходишь!"
   Он сказал в ответ: --
   "Вот -- кстати!.. У Дювалей -- бедных гроша нет;
   Семья -- пять душ; на-днях родит шестого;
   И описали их за долг -- из-за пустого, --
   Ты знаешь?.. Так уж лучше деньги им отдать.
   А нам -- священникам -- позорно щеголять,
   Когда есть нищие... заштопать рясу надо...
   А шляпа -- хоть куда!.. -- промолвил он шутя: --
   Меня переживет!..
   Четыре дня спустя
   Он, -- этот праведник, -- расстрелян!..
   Вот награда
   Тому, кто жертвовал собою для людей,
   Кто молодости, жизни не жалел своей
   За подвиги любви, за самоотверженье!..
   И эти все его любимцы -- бедняки
   Служить -- за тридцать су -- в мятежные полки
   Ушли... И были там, на месте преступленья,
   Быть-может!..
   Нет! Довольно!.. Как ни хороша
   Та сказка, что сейчас вы мило рассказали
   Про брата, -- будто с нами здесь его душа. --
   Я не могу ей верить! Вздор все! Вы солгали,
   Чтоб убаюкать горе музыкой речей.
   Как песнью колыбельной!..
   Но в душе моей

-- 142 --

   Под звук пальбы проснулся вновь инстинкт животный,
   И я на казнь врагов пошла б смотреть охотно!
   Пусть расстреляют и невинных, не беда!..
   Они убили брата. И я рада мщенью!
  

Отец благочиннный.

   Мне следует уйти отсюда навсегда,
   Сейчас, не подвергая больше оскорбленью
   Мой сан. И я уйду. Но мне душевно жаль
   Желающую мстить, чтоб утолить печаль, --
   Тебя, -- несчастную!.. И я с тобою строго
   Еще поговорю: твой брат -- служитель Бога,
   Того, Кто на кресте простил Своим врагам,
   Кто проповедывал нам, людям, всепрощенье
   И завещал любовь Своим ученикам, --
   Твой брат простил своим убийцам, -- без сомненья, --
   И холодеющей рукой благословенье
   Послал в последний час жестоким палачам.
   А ты, -- пожалуй, -- мсти! Злорадствуй казни этой!
   Душой отравленной, любовью не согретой,
   Кощунствуй, ненавидь, но помни, что твой брат, --
   Подвижник о Христе Иван Морель -- аббат, --
   Когда б его сейчас в военный суд призвали,
   Чтоб он судил убийц и участь их решил --
   Наверно б пожалел безумцев и простил!..
   Я ухожу. Прощай!
  

Роза (взволнованная, удерживая его).

  
   Опять вы растерзали
   Мне душу всю... Я знаю... брат мой был святой...
   Я -- злая!.. Да, он умер с поднятой рукой,
   Он их благословлял в последнее мгновенье,
   Там, у стены, когда они взялись
   За ружья... Батюшка, чтож делать мне?

-- 143 --

Отец благочинный (уходя).

  
   Молись!
  
  

------

СЦЕНА ПЯТАЯ.

Роза (одна).

  
   Молиться?.. Я всю ночь в бреду и в исступленьи
   Старалась помолиться... Но я не могла
   Молитву кончить... Столько горечи, и зла,
   И ненависти жгучей в сердце бушевало...
   Попробую теперь... Опять начну с начала...
  

(Берет чётки и читает):

   "Отче наш, Иже еси на небесех, да святится
   Имя Твое; да приидет Царствие Твое, да будет
   воля Твоя... яко на небеси... и на..."
  

(Прерывает молитву в сильном волнении).

   Вся кровь кипит... Кружится голова,
   И сердце замерло от нестерпимой боли...
   Могу ли я сказать жестокие слова:
   Мой брат убит... Отец! Да будет Твоя воля!..
  

(Опять перебирая машинально чётки, читает).

   "Хлеб наш насущный даждь нам днесь и остави
   нам долги наша, яко же и мы оставляем...
   должником... нашим..."
   Как это?.. "Оставляем нашим должникам?"
   Кто "должники" мои? Они -- убийцы эти!?..
   О, Господи, нельзя, нельзя, Ты видишь Сам...
   Я не могу простить им ни за что на свете!..
   Не верь мне, Господи... Я это солгала ..
   Ты знаешь: этих слов сказать я не могла!..
  

(Швыряет чётки на стол. Молчание).

   И батюшка сказал: ваш брат бы, без сомненья,
   Простил своих убийц и пожалел бы их...

-- 144 --

   А я?.. Я -- не могу, нет! Выше сил моих!..
   Молиться разучилась... Вот еще мученье!..
   Мое последнее пропало утешенье?..
   Давно ль молилась я... И верила в Отца?..
   А нынче "Отче наш" -- остался без конца...
   Я, видно, никогда его не дочитаю...
  

------

СЦЕНА ШЕСТАЯ.

  

(В калитку сада быстро вбегает Жак Леру, с непокрытою головой, растерзанный, в мундирной куртке мятежных войск. Он озирается по сторонам и, уверившись, что никто его не видал, вбегает в комнату).

  

Жак Леру (задыхающимся голосом).

   Спасите!..
  

Роза (вскрикивает в испуге).

   Ах!..
  

Жак Леру.

   Спасите, спрячьте, умоляю...
   Я вырвался от них... Им не найти следа...
   И не видал никто, как я вбежал сюда...
   Вы спрячете меня?.. Не будьте беспощадны...
  

Роза (в ужасе, про себя).

   Здесь... здесь... Один из них!..
  

Жак Леру.

   Я -- пленный, я -- беглец...
   Меня версальцы травят сворой кровожадной,
   Как зверя дикого... Поймают -- мне конец.
   Увидят только эту куртку с галунами --
   Сейчас к стене, к расстрелу... Там со всеми нами

-- 145 --

   Расправа коротка... Вы -- добрая ведь?.. Да?..
   Вы в доме уголок какой-нибудь найдете
   Мне -- на день, на один?.. И вы меня сласете?..
  

(Роза молчит и дрожит, смотря на него).

   Вы испугались... Нет, я -- смирный... Никогда
   Не убивал, не грабил... Ваши опасенья
   Напрасны... Верьте мне, все эти преступленья
   Вчерашние... Я, право, в них не виноват...
   Я не расстреливал! Нет, -- честью уверяю,
   Клянусь вам!.. Если есть у вас отец, иль брат,
   Муж или сын любимый, -- я вас умоляю, --
   Вот, -- на коленях, -- сжальтесь, спрячьте, ради них, --
   Во имя всех людей вам близких, дорогих, --
   Меня, -- несчастного...
  

(Становится на колени).

Роза (с злорадною насмешкой).

   Брат?.. Спрятать ради "брата"
   Ты просишь?.. Встань! Довольно!
   Слушай мой ответ
   На болтовню твою: был у меня когда-то
   Любимый, добрый брат. Теперь его уж нет.
   И, хочешь, я скажу тебе, как брата звали,
   Разбойник?.. Хочешь ты узнать, куда попал?..
   Мой брат -- аббат Морель. Его вы расстреляли
   ТретьХго дня!..
  

Жак Леру (вздрагивает, хочет бежать).

   Бежать отсюда! . Я -- пропал!..
  

Роза (загораживает ему дорогу).

   Да, -- ты пропал!.. Ни с места!.. Всюду за тобою
   Я следом побегу и выдам головою
   Тебя версальцам!.. Ну, убей меня, уйди...

-- 146 --

   И, полумертвая с твоим ножом в груди,
   На улицу ползком я выползу, скликая
   Народ, и крикну: "вот убийца!" умирая...
  

Жак Леру.

   Вы ошибаетесь... Я вовсе не из тех...
   Я был на баррикадах только... И нас всех
   Забрали... Я невинен. Сжальтесь!..
  

Роза.

   Нет прощенья,
   Пощады нет убийцам! Лучше не теряй
   Напрасно жалких слов!.. Хоть плачь, хоть умоляй
   С кровавыми слезами, -- нет вам сожаленья,
   Злодеи, палачи!.. Судить тебя, -- казнить --
   И чем скорей, тем лучше...
   Ты? Ты хочешь жить?
   Ты у меня -- пощады просишь?.. Здесь о мщеньи
   За брата бедного все, все мне говорит:
  

(Показываетг ему старую рясу).

   Вот, посмотри, -- ветошка старая лежит...
   Она -- улика вам! Она -- воспоминанье
   О том, как он вам -- нищим, подлым -- вам служил...
   А как вы отплатили за благодеянья?..
   Спасти тебя?.. Вот вздор!..
  

Жак Леру.

   Довольно я просил.
   Довольно унижений! Выдайте скорее --
   И все тут! Я -- не трус. Я умереть сумею.
   Не жаль вам человека? Ладно. Я умру.
   Угодно ль знать, кто я? Скажу вам на прощанье --
   Возрадуйтесь: я -- член коммуны -- Жак Леру.
  

Роза.

   Вы?..

-- 147 --

Жак Леру.

   Я не виноват нисколько в расстреляньи
   Попов-заложников. Не я их осудил.
   С версальцами я дрался; рядовым служил,
   Вот вся моя вина... Но, что я презираю
   Давно поповское отродье н ханжей --
   Святош таких, как вы, я это не скрываю.
   Вы доказали мне бездушностью своей,
   Насколько лицемерна доброта людей,
   Молящихся в церквах своих перед распятьем,
   Христа считающих за Бога своего,
   И не умеющих прощать несчастным братьям,
   И предающих их на казнь!..
  

Роза (про себя).

   Слова его...
   Не странно ли?.. Слова его напоминают
   Что батюшка сказал мне...
  

------

СЦЕНА СЕДЬМАЯ.

  

(Няня вбегает, запыхавшись, из сада).

  

Няня (не замечая Леру).

   Барышня!.. Наш дом,
   Наш сад со всех сторон солдаты окружают,
   Обыскивают...

(Увидев Леру, вскрикивает).

   Ах!..
  

Роза.

   Ступай... Молчи о нем!..

(Няня уходит налево).

   Да... да, батюшка был прав... Я чувствую душой:
   Брат бы простил его...

-- 148 --

Жак Леру.

   Ну, вот и смерть пришла.
   Прощай, жена! Прощайте, детки!.. Знать, была
   Такая мне судьба!
  

Роза (быстро решившись, дает ему в руки рясу и шляпу и ведет к двери налево).

   Скорей... Сюда... Я скрою
   Вас в этой комнате... Вот, вот спасенье вам!..
   Наденьте рясу!.-
  

Жак Леру (изумленный).

   Я?..
  

Р о з а.

   Переоденьтесь там
   Живее!..

(Леру скрывается в комнате налево, унося рясу и шляпу).

  

------

СЦЕНА ВОСЬМАЯ.

  

Роза (одна).

  
   Брат мой милый!.. Видишь, поступаю
   По-христиански я, -- как ты бы поступил...
   Покорна я тебе: я палачам прощаю...
   И пусть святая ряса эта, что носил
   Ты, мученик, спасет врага от наказанья!..
  

------

-- 149 --

СЦЕНА ДЕВЯТАЯ.

  

Роза (одна).

  

(Из глубины сада быстро входит офицер, сильно возбужденный, взволнованный; за ним несколько солдат).

Офицер (останавливаясь в дверях).

  
   Сударыня, позвольте... Коммунар у вас
   Тут где-то скрылся... Он вбежал сейчас
   В ваш переулок... Где он?.. Ваши показанья
   Мне нужны. Говорите правду. -- Поскорей!..
   Я перерою дом... Команда у дверей,
   Скрывать -- напрасный труд...
  

Роза (спокойно).

   Ошибкой, без сомненья,
   Ко мне попали вы?.. Я в крайнем изумленьи...
   Прошу вас, оглянитесь, где вы?..
  

(Офицер оглядывает комнату; видит распятие, Мадонну,
картины духовного содержания и останавливается в смущении).

  
   Этот дом
   Я занимаю с братом; мы живем вдвоем;
   Других жильцов тут нет... А в доме у аббата
   Откуда ж коммунар возьмется?..
  

(Жак Леру в рясе и шляпе показывается в дверяхь и останавливается, как окаменелый, при виде офицера).

  
   Вот -- мой брат!
  

Офицер (откланиваясь).

   Простите, извините, господин аббат!..
   Сударыня, простите...

(Уходя, солдатам).

   Ну, -- вперед, ребята!

(Уходят).

  

------

-- 150 --

СЦЕНА ДЕСЯТАЯ.

  

Жак Леру (растроганный).

   Я вечно буду помнить... Жизнью всей готов...
   За вашу доброту...
  

Роза (перебивал его).

   Ах, нет... Не надо слов...
   Бегите! Защитит вас всюду ряса эта...
   Вы ею спасены!
  

(Жак Леру медленно уходит. Роза провожает его глазами, пока он не исчезает из виду).

  

------

СЦЕНА ОДИННАДЦАТАЯ.

  

Роза (одна).

  
   Мой брат! В жилище света
   Ты счастлив ли теперь?.. Наследство приняла
   Сестра покорная: творит твои дела,
   Хранит в душе твои святые упованья...

(Становится на колени).

   Благослови ее молитвы окончанье!..
   (Читает). " -- И остави нам долги наша, яко же
   и мы оставляем должником нашим. И не введи
   нас во искушение, но избави нас от лукавого.
   Аминь".

Занавес.

------*------

-- 151 --

За столом.

  
   Вошел старик дворецкий... Как он хорош
   И важен, и на пэра Англии похож!..
   С неподражаемо-почтительным поклоном
   К графине подойдя, он чинно доложил,
   Что "кушать подано" певучим баритоном
   И настежь дверь столовой гордо отворил
   Перед ее гостями. Взглядом благосклонным
   Графиня улыбнулась дамам приглашенным;
   Все встали вслед за нею, шлейфами шурша;
   И плавно двинулся процессией парадной
   По мягкому ковру, попарно, не спеша,
   В торжественном молчаньи, сонм гостей нарядный.
  
   Вошли. И свет и блеск! Под радугой лучей
   Сияет, вся в цветах, волшебно сервировка.
   С короной графской стул за каждым из гостей
   Бесшумно, словно вырос, пододвинут ловко
   Ливрейным дипломатом в шелковых чулках.
   Уселись. Все мужчины в лентах, в орденах;
   Все -- сливки общества, все знатны и богаты,
   По крови, по талантам все -- аристократы.
   А женщины прелестны, словно на подбор,
   И блещут Вортовских костюмов красотою
   И белых гладких плеч спокойной наготою.
   В столовой этой графской все ласкает взор;
   Царит в ней роскоши привычной атмосфера --
   Тепло и аромат и тонкий вкус во всем.
   Как хороши ковры старинные, портьеры!
   Как изумительно по всем стенам кругом
   Расписаны панР громадного размера!
   И дичь убитая, и фрукты, и цветы
   Как живы и как ярко светом залиты!
   Кабаньи головы -- ну, просто восхищенье!
  
   Как благолепно-чинно за столом служенье,
   Какая дрессировка! По коврам скользят
   Лакеи словно духи и в благоговеньи,

-- 152 --

   Как государственную тайну, говорят
   Сидящим на ухо тончайших вин названья.
  
   Шато д'икэм разлит. Переменен прибор;
   И меж соседями уж начат разговор
   Веселый, остроумный...
   Чудное влиянье.
   Животворящего вина!
   Седой старик,
   Ученый, знаменитый, уж глядит на плечи
   Красавицы хозяйки, профилем поник
   Над ними и ведет не о науке речи
   С отеческой улыбкой ясной. А она
   Под взглядом старческим сидит полунагая,
   Фамильным изумрудом дорогим сияя,
   Как медицейская Венера сложена,
   Наивна, как ребенок, грации полна,
   И слушает его, как бы не понимая.
  
   Там дальше юный лорд, объехавший Восток,
   Китая, Индии и всяких стран знаток,
   Охотами на львов и тигров знаменитый,
   О них рассказ ведет так просто, так умно,
   Как будто грозный тигр бенгальский, им убитый,
   И кролик или заяц -- все ему равно;
   Соседки слушают, любуясь загорелым
   Лицом рассказчика и сильным стройным телом.
  
   А на другом конце -- приличный милый смех,
   Там блещет светский ум в веселых анекдотах
   Сановников седых, там сыплются остроты
   Артистов молодых, имеющих успех
   У дам великосветских.
   Все они умны,
   Любезны, высшего изящества полны.
   Что за блестящий юмор, тонкий и прелестный!
   Графиня мастерица подбирать гостей...
   А это кто такой? Кем он представлен ей?
   Как очутнлся здесь какой-то неизвестный
   Субъект невзрачный?
   Он -- мечтатель и поэт.

-- 153 --

   Он в первый раз сегодня видит высший свет.
   Графиня-меценатка в нем талант открыла,
   Недурен он собой и пишет очень мило, --
   Но так однообразно, знаете, поет
   В стихах про "море слез", про "бедный наш народ".
   Он здесь не ко двору. Уныло и печально
   Сидит он за столом, забившись в угол дальний,
   Однакож все-таки, должно быть, сознает,
   Какое счастье выпало ему на долю:
   Быть в "высшем" обществе и наслаждаться вволю
   Всей этой роскошью. богатством, красотой,
   Комфортом, блеском, вкусом дивной сервировки,
   Атласных женских плеч, античной наготой?
   Ведь если он поэт, так в этой обстановке
   Блаженствовать он должен телом и душой?
   Он должен, утопая в неге сладострастной,
   Благодарить судьбу за то, что в "море слез"
   Есть островок такой счастливый и прекрасный.
   Где все -- гармония, где свет и запах роз,
   Где скатерть ландышей разостлана зимою,
   Где люди веселы и хороши собою,
   Благонамеренны, и кротки. и умны.
   Насквозь пропитаны лучами просвещенья
   И грязною Нуждою не обречены
   На труд бессмысленный, позор и преступленья?
   Как не прийти в восторг от всех речей, идей,
   Улыбок, жестов, взглядов "высших" из людей?
   И как не ликовать в такой среде отрадной?
   Ликуйте же, мечтатель!
   Вот он, вот идет
   Дворецкий -- старый пэр -- и с гордостью несет
   Серебряное блюдо с рыбою громадной.
  
   Вот так тюрбо! Смотрите, это -- великан,
   Морское чудо-юдо, сам левиафан!
   Два дня тому назад он пойман в океане,
   Где силой мерялся с бушующей волной;
   На поезд экстренный от берегов Бретани
   Доставлен бережно, с почтением, живой.
   Благополучно прибыл и попался в руки

-- 154 --

   Ученого магистра поварской науки
   И стал: "тюрбо с гарниром", и явился -- вот --
   Цивилизации и просвещенья плод!
  
   Отведайте-ка соус! Это верх искусства!
   Вкус, обонянье, зренье -- словом, ну, все чувства,
   Все этим соусом тончайшим польщены...
  
   "Мечтатель, что же с вами? Или вы больны?
   Ах, знаю!.. Запах рыбы и креветок вкусных
   В вас будит целый рой воспоминаний грустных,
   Тяжелых. мрачных дум... Какой же вы чудак!..
   Вы вспомнили о том, как утонул рыбак --
   Отец семейства -- там в убогой деревушке,
   На берегу морском далеком, где в лачужке
   До поздней осени вы жили прошлый год,
   Где "Очерки" свои писали вы с натуры
   Для украшения родной литературы?
  
   Ну, да, вы вспомнили, как беден там народ,
   Как темен и забит, как впроголодь живет
   И с морем борется, и гибнет из-за хлеба.
   Вы вспомнили туман, и грохот волн, и небо
   Зловеще-серое, кладбище на горе,
   Где часто, меж крестов убогих, на заре,
   Бродили вы, считая новые могилы,
   Читая эпитафий кратких ряд унылый --
   Все: "В море утонул..." да "В море утонул..."
   Вы вспомнили, как часто погребальный гул
   Колоколов звучал над мрачными волнами,
   Как нищих вдов толпа с босыми сиротами
   Брела на фабрику, когда стряслась беда.
   Не зная: примут ли их, горьких, хоть туда?
   Вам грезится теперь при виде вкусной рыбы
   Рев бури, берег дикий, скал угрюмых глыбы,
   На смрадной тине труп ужасный старика,
   И в водорослях цепких бледная рука,
   И мертвое лицо с открытыми глазами,
   И грязь с размытыми седыми волосами,
   И раковинки в них?.."
   Мечтатель побледнел

-- 155 --

   И с отвращением и ужасом глядел
   На то, как кушают красавицы-соседки
   Кусочки рыбы жирной, алые креветки, --
   Так грациозно, нежно, ловко, без ножа,
   В свой улыбающийся ротик положа.
   Ему мерещится, что это -- людоедки.
   Вольно же вспоминать каких-то рыбаков?..
   Ну, пусть их тонут там!.. А соус-то каков?..
   Давно убрали рыбу. Подняты бокалы.
   Шампанское в них блещет. Оживился пир,
   Игривой болтовнею огласилась зала,
   И начался всеобщий радостный турнир
   Изящных комплиментов, тостов, пожеланий
   И всяких льстивых фраз и светских излияний.
   И перекрестный флёрт, застольная любовь,
   Румянит милых дам, разогревая кровь,
   И фейерверк острот пикантнейших в разгаре;
   Все старцы молоды, вся молодежь в ударе;
   Глаза и бриллианты искрятся светло.
  
   Не пьет один мечтатель: на него "нашло".
   Пред ним встают толпами, словно привыденья,
   Все те отверженцы и пасынки судьбы,
   Цивилизации забитые рабы,
   Чьи слезы, пот и кровь, и вечное терпенье,
   И вечный каторжный неблагодарный труд
   Таких столовых графских роскошь создают;
   Чье горе и погибель нужны в нашем свете,
   Чтоб жить и пировать всю жизнь могли вот эти
   Счастливцы милые, сатрапы наших дней,
   Чтобы и внукам их жилось, как жили деды,
   Чтоб вечно звать могла избранников-гостей
   Графиня-статуя на тонкие обеды,
   Чтоб в шелковых чулках ходил ее лакей,
   Чтоб...
   "Полноте, мечтатель! Вам-то что за дело?
   Все это так старР, так страшно надоело!..
   На вас графиня смотрит. Нравитесь вы ей.
   Берите свой бокал, скажите спич скорей!"

------*------

-- 156 --

Чудный дар.

(Волшебная сказка).

I

  
   Над Рейном, на скале угрюмой и высокой
   Стоял старинный замок, лесом окружен;
   В нем жил, -- давным-давно, -- владетельный барон,
   Старик скупой и злой, с вассалами жестокий.
   Пока еще жива была его жена, --
   Прекрасное, святое Божие созданье, --
   Всегда за бедняков вступалася она,
   Стараясь облегчить их нужды и страданья
   И мужа укротить. Но Господу нужна
   Была душа ее для украшенья рая;
   Скончалась баронесса; и скупой тиран
   Стал пуще притеснять и грабить поселян.
  
   Ни ласки ни любви родительской не зная,
   Жанетта, -- сирота, хорошенькая дочь,
   При нем, в унылом, мрачном замке, подрастала,
   И выросла -- вся в мать -- добра, кротка. "Точь в точь
   Наш ангел отлетевший!.." -- думали вассалы.
   Цветком в тюрьме печальной, радостным лучом --
   В тумане зимней ночи непроглядном,
   Голубкой белою -- в гнезде кровавом, смрадном
   Седого коршуна -- была она...
   С отцом
   Она видалась редко: он в лесу охотой
   Был занят; а Жанетта, сидя за работой,
   День коротала дома, все одна;
   И комната ее была так холодна,
   Как склеп могильный; стены -- плесенью покрыты;
   В сыром углу стоял камин, давно забытый
   (И в праздник Рождества в него не клали дров);
   Он, как чудовище с открытой пастью черной,

-- 157 --

   Смотрел на девочку, когда рукой проворной
   Кроила что-нибудь она из лоскутков
   И платьев матери или перешивала.
   От жадного отца она не получала,
   Конечно, никогда ни гроша на наряд;
   Он даже перестал и в церковь в воскресенье
   Ходить из скупости: вассалов нищих ряд,
   Как совести укор, как злое привиденье,
   Пугал его. Жанетта в жизни ни одной
   Не видела монетки светлой, золотой;
   Она, -- дочь богача, -- ни разу не слыхала
   В своем кармане звон веселый серебра...
   Она была, как мать-покойница, щедра,
   Ее безденежье ужасно огорчало, --
   Не за себя, -- о, нет! Ей было все равно:
   Носить атлас поблеклый, вышедший давно
   Из моды, пришивать надставки и заплаты
   К обноскам старым... Ей хотелось быть богатой,
   Чтоб с бедными делиться и, как мать,
   Убогим, сиротам и вдовам помогать.
   По воскресеньям больно, тяжело ей было,
   Когда с опущенною низко головой,
   Краснея и спеша, бедняжка проходила,
   Как виноватая, пред нищею толпой,
   Пред всеми этими дрожащими руками,
   С мольбой о помощи протянутыми к ней.
   Потом, прийдя домой, горючими слезами
   Сиротка в комнате нетопленной своей
   Тихонько плакала; свой стыд припоминая,
   Шептала: "Что им дать?.. Чем им помочь?.. Не знаю..."

II

  
   Раз летним вечером, во время жатвы, шла
   Жанетта к всенощной. Несчастные слепые
   В дырявых рубищах, увечные, хромые,
   Старухи, старики и маленькие дети
   Встречали прихожан и ждали у дверей
   Их выхода. Так грустно сделалось Жанетте,

-- 158 --

   Так больно сердце сжалось... В церковь поскорей
   Вошла она и долго, горячо молилась.
   Но служба кончена... Как ей пройти назад
   Домой?.. Они там ждут!.. В толпе Жанетта скрылась,
   Стараясь не видать, где нищие стоят;
   Жестокосердая, скупая поневоле,
   Краснея и волнуясь, плача от стыда,
   Она в знакомую калитку вышла в поле.
   Вдруг голос ласковый ей говорит: -- "Куда?..
   Вернись, дитя мое!.."
   Жанетта увидала
   Перед собой старушку... Словно из земли
   Вдруг выросла она; ее клюка сияла...
   ,,Должно быть, времена волшебниц не прошли!
   Вот фея добрая, -- как бабушка одета, --
   Явилась мне... Зачем?" -- подумала Жанетта.
  
   -- "Что ты плачешь, дитя?.. Поскорее вернись!
   Не скрывайся от братьев убогих, несчастных.
   Эти чистые слезы в глазах твоих ясных
   Покажи беднякам, не стыдись!
  
   Ты бедна, денег нет у тебя? Не беда!
   Слово доброе часто нужней подаянья;
   Лаской детскою, светлой слезой состраданья
   Можно брата спасти иногда!
  
   Знай и помни, голубка, ты людям дана
   В этом мире скорбей и нужды в утешенье;
   Исполняй же святое свое назначенье:
   С ними жить, жить для них ты должна.
  
   Все, чтР будет в руках у тебя, -- подавай
   Без стыда и без страха, с зглыбкой привета:
   Всякий дар твой да будет на благо. Жанетта!
   Помогать "меньшей братье" ступай!.."
  
   Как песня тихая старушки речь звучала;
   Сиротка слушала, поникнув головой.

-- 159 --

   Вдруг голос смолк. В туманных сумерках пропала
   Старушка странная с блестящею клюкой.
   А девочка вернулась. Но, в волне народной,
   С церковной паперти давно отхлынул прочь
   Тот жалкий нищий люд, оборванный, голодный,
   Которому она сбиралася помочь,
   Подать хоть что-нибудь, по приказанью феи.
   Уж у нее в руках подарок был готов:
   На полевой меже букет из васильков
   Она дорогою связала поскорее,
   С надеждой смутною... А нищие ушли...
   В раздумьи возвращаясь сжатыми полями,
   Она увидела, что по полю, вдали,
   Плетется еле-еле слабыми шагами
   Какая-то крестьянка; к ней сейчас бегом
   Жанетта бросилась и ласково спросила:
   "Что с вами?.."
   -- "Барышня!.. -- ответила с трудом
   Больная женщина, -- я, как всегда, ходила
   Упавшие колосья с жнивья собирать,
   Когда свезли снопы... Да опоздала, знать...
   Все уж подобрано другими. Хоть бы колос!..
   Муж помер... Я в горячке шесть недель была...
   Подайте, Христа ради!.."
   Оборвался голос
   В рыдании глухом. Жанетта обняла
   Несчастную вдову и тихо ей сказала:
   "Я -- тоже бедная... Простите, -- денег нет...
   Но вот возьмите!.. Это принесет вам счастье...
   И положила ей в передник свой букет;
   Слезами светлыми горячего участья
   Он весь обрызган был как свежею росой...
   Вдова вдруг вскрикнула: тяжелый, золотой,
   Огромный сноп лежал взамен букета
   В ее переднике!..
   Как весела Жанетта
   Вернулась в этот день в угрюмый замок свой!

-- 160 --

III

  
   Проснувшись с первыми румяными лучами,
   Припомнила Жанетта, как вчера помог
   Ее букет вдове; и ловкими руками
   С улыбкой милою, спеша, сплела венок
   Из крупных незабудок, радостно мечтая,
   Что фея добрая поможет ей опять
   Колосьев целый сноп голодному подать.
   К ней робко подошел, глазами умоляя,
   Ребенок лет семи, оборванный, худой,
   Чуть слышно говоря, с протянутой рукой:
   -- "Подайте что-нибудь мне, барышня родная!
   Там, дома, у меня есть бабушка больная...
   А хлеба -- ни куска!.. Работы я искал, --
   Все гонят, -- говорят: "Ступай! Ты слишком мал!.."
   "Нет денег у меня... -- Жанетта отвечала,
   Лаская мальчика, -- а вот... возьми венок!..
   Не купят ли?.. Ведь добрых душ не мало
   На свете..."
   -- "Барышня!.. Ах! Ах! Какой пирог!.. --
   Вдруг мальчик закричал, не дав ей кончить речи. --
   Спасибо!.." -- и бежать пустился со всех ног.
   Большой румяный хлеб -- вот только-что из печи --
   Жанетта подала ему взамен венка.
   "Какая у меня счастливая рука!.. --
   Сказала девочка. -- Спасибо доброй фее!..
   И веря в чудный дар ее, пошла смелее
   На встречу к беднякам...
   Вот раненый солдат
   Сидит под деревом на камне близ дороги;
   Его усталые распухнувшие ноги,
   Запекшиеся губы, воспаленный взгляд --
   Все просит помощи; ходьбою утомленный,
   Сидит он -- еле жив, разбитый, запыленный...
   ЧтР даст ему Жанетта?.. Лилия в кустах
   Стоит душистая, с росой на лепестках...
   "Сорву, -- подам ему!.."
   -- "От жажды умираю! --

-- 161 --

   Стонал старик-солдат, как подошла она. --
   Голубка барышня! Мне бы стакан вина...
   Деревня далеко... Мне не дойти, -- я знаю...
   Не принесешь ли ты?.."
   "Я, дедушка, сейчас
   В деревню сбегаю! А вот, пока, для вас
   Цветок я сорвала... Возьмите, запах нежный
   Вас освежит!.."
   И старый воин взял
   Мозолистой рукой цветочек белоснежный;
   Понюхал... Чудо! Вдруг в его руке -- бокал, --
   Большой бокал вина! И влага золотая
   Играет, искрится, на солнышке блистая...

IV

  
   С охоты возвратясь, узнал старик-барон
   О чудных превращеньях: тотчас доложили
   Ему про все вассалы. Он был поражен:
   "Таким могуществом вдруг феи одарили
   Девчонку глупую!.."
   Но вот вошла она
   В столовую; барон сказал ей: -- "Поздравляю!..
   Ты мне сейчас поднесть подарочек должна, --
   Я твой волшебный дар испробовать желаю!..
   Но только мне, дитя, не надо ни снопов,
   Ни булок, ни вина... (калек и бедняков
   Всем этим наделять тебе не запрещаю!..),
   А мне бы поценней, для пробы, что-нибудь...
   Он посадил к себе Жанетту на колени,
   Смеясь, по голове погладил. -- "Не забудь, --
   Я твой отец!.. Скорей, -- без долгих рассуждений,
   Подай... ну, вот хоть оловянную медаль,
   Что у тебя всегда на шейке... Ведь не жаль?
   Пусть у меня в руках вдруг станет золотою,
   Да с брильянтами, с жемчужиной большою!.."
   Жанетта начала барону объяснять:
   "Старушка мне велела бедным подавать,
   А ты, отец, богат. Дарить тебе -- не смею:
   Боюсь, рассердится на нас за это фея..."

-- 162 --

   Тут вышел из сёбя скупец: грозил, кричал;
   Потом встал на колени, руки целовал
   И плакал; девочка, увидя униженье
   Седого старика, решилась наконец
   Снять и отдать медаль.
   "Ну, что ж, бери, отец,
   Но после не пеняй!.."
   Какое превращенье!..
   Едва медаль коснулась старых жадных рук,
   По ним сейчас пополз чудовищный паук,
   Громадный, черный, страшный. Лапою мохнатой
   Барона обнял он и стал его душить.
   Старик упал на землю, ужасом объятый;
   Хрипя, просил Жанетту зверя укротить.
   Она дотронулась. Чудовище пропало;
   В ее руке оно опять медалью стало.
   Барон сказал: -- "Спасибо! Ты мне жизнь спасла!..
   Я часто обижал тебя... Прошу прощенья!"
   Потом из кладовой принес ей в награжденье
   С червонцами мешок: "На добрые дела!"
   Чудес не мало в жизни сделала Жанетта, --
   Но всех их мудренее было чудо это!

------*------

Неблагодарная.

I

  
   Проснувшись до зари, чем свет, она идет
   По тихим улицам столицы полусонной;
   Она -- швея; работает поденно
   В предместье Сен-Жерменском, у больших господ.
   Бульвары пусты; разве с нею рядом
   В тумане каменщик пройдет тяжелым шагом.
   Далек и труден путь... Но вот и барский дом
   С гербом на воротах, окутанных плющом.
   Под взглядом гордого ливрейного лакея

-- 163 --

   Швея прошла спеша, конфузясь и краснея,
   По бархатным коврам, чрез пышный ряд палат,
   К уютной комнатке с большим окошком в сад,
   Где уж с утра работа для нее готова,
   Где экономка тотчас кофе подает.
  
   Ах, что за место! В век ей не найти такого!
   Уж скоро месяц, как она тут шьет
   И не нахвалится! Подумайте вы только:
   Три франка в день дают -- три франка, -- со столом.
   И как тут хорошо! Вещиц прекрасных сколько,
   Китайских кукол, ваз, -- изящно все кругом;
   Каминъ -- весь мраморный -- с приветным огоньком;
   На снежно-белых стенах с легкой позолотой
   Гирлянды роз, барашки в лентах, пастушок
   В напудренных кудрях, смеющийся у ног
   Своей пастушки...
   Тут день целый за работой,
   С любовью к своему искусству, без заботы,
   Проводит девушка. И шьется веселей
   В веселой комнатке, и на сердце светлей.
   Ей кажется, что все в прекрасном доме этом
   Ее всегда встречают лаской и приветом,
   Все -- даже грозный, важный, -- во весь рост портрет,
   Изображающий, как старый герцог-дед,
   С фельдмаршальским жезлом, во всем вооруженьи,
   На бешеном коне выигрывал сраженья...
  
   А в прошлом месяце как было тяжело!
   Больная, без работы... Сколько слез и горя!..
   Как хорошо, что ей тогда на мысль пришло
   Сходить к сестре Агате в монастырь... И вскоре
   (Протекция сестры Агаты так сильна...)
   Вдруг шить на герцогинь она приглашена.
  
   И мать и дочери заходят к ней порой.
   Как ласковы они, как хороши собой!

-- 164 --

   Все говорят ей: "вы", "пожалуйста", "друг мой",
   "Мари, -- дитя мое"... -- работой все довольны;
   Она, как равная, -- болтает с ними вольно,
   Костюмы новые выдумывает им;
   Глубокомысленно, с почтением большим
   О рюшках лекции выслушивают дамы.
   "Она -- волшебница!.. И сколько вкуса, мама!.."
   Примеривая ловко скроенный наряд,
   В восторге искреннем девицы говорят.
   И бедная Мари их крепко полюбила;
   Их голос, цвет лица, улыбка, ясный взгляд,
   Их тонкого белья и платьев аромат, --
   Все в них ей нравится, -- все кажется ей мило.
  
   Работа кончена. Швее несут обед;
   Расписанный фарфор, с гербами вся посуда,
   Хрусталь и серебро... Чего-чего тут нет!..
   Все неизвестные, изысканные блюда,
   Каких ей, бедненькой, не грезилось во сне,
   И фрукты крупные, -- как в лавке на окне...
  
   Ее, как. милого ребенка, забавляла
   Вся эта роскошь знатных баловней судьбы;
   Она, -- народа дочь, устала от борьбы
   С безвыходной нуждой; она тут отдыхала. .
  
   В дремучей чаще леса, в уголке глухом,
   Цветок, пробившийся и выросший без света,
   Так распускается, нечаянно согретый
   Запавшим в эту глушь живительным лучом.

II

  
   Как скоро день прошел! Уж сумерки настали,
   Газ зажигается; пора итти домой;
   Мари там ждут, в далеком, грязном их квартале,
   Два брата маленьких, старик-отец больной
   И пьяный, сгорбленный работою тяжелой.

-- 165 --

   Она торопится, и думой невеселой
   О них душа полна: "Уж мальчики из школы
   Пришли голодные; готов ли был обед?..
   Отца и до сих пор, пожалуй, дома нет;
   Он деньги получил, дня на два загуляет;
   А то придет хмельной, детей перепугает".
   Ей вспомнилась теперь домашняя нужда;
   Ей хочется к своим; она спешит туда...
  
   Вся запыхавшись, девушка вбежала
   Пять этажей, -- и дома, наконец!..
   Ну, так и есть!.. Детей она застала
   Впотьмах, испуганных, голодных; а отец
   Еще не приходил... И шляпки не снимая,
   Мари похлебку в печке греет поскорей;
   За стол сажает, кормит досыта детей,
   Ласкает, забавляет, -- точно мать родная.
  
   Наелись мальчики, и оба крепко спят,
   Склонившись головами над одной тетрадкой.
   Швея задумалась...
   "О, Господи, как гадко,
   Темно тут в комнате! Сырые стены, чад,
   Печурка смрадная... Лохмотья и заплаты
   На жалких спящих детях... Это -- нищета".
   Ей вдруг припомнились высокие палаты,
   Где всюду аромат, и свет, и красота,
   Прелестных герцогинь сияющие лица,
   Когда они, резвясь, веселые как птицы,
   Влетают к ней вдвоем; их ясные глаза,
   Которых никогда горячая слеза
   Не затуманила, их детские улыбки,
   Румянец нежный щек, стан грациозно-гибкий,
   Благоухающий, изящный туалет, --
   Все, все припомнилось: их завтрак, их обед,
   Все эти тонкости...
   "А здесь?.. Нужда, лишенья
   Да вечный труд... Ах, нет! Зачем сравненье
   Их барского житья с голодным, трудовым?
   Я не завидую... Я благодарна им...

-- 166 --

   Завидовать грешно!..
   Под гнетом горькой думы
   Головка клонится; усталая швея
   На стуле дремлет; но не долог сон ее...
   Проснулась от давно знакомого ей шума;
   На лестнице свалился кто-то; брань и крик...
   Из кабака домой пришел ее старик.

III

  
   Дней через пять иль шесть Мари прилежно шила
   Опять у герцогинь, у светлого окиа,
   Откуда зелень парка ранняя видна;
   В веселой комнатке попрежнему все мило:
   По стенам пастушки в напудренных кудрях,
   Пастушки резвые с улыбкой на устах
   Стояли в тех же вечно-нежных позах,
   Барашки белые паслись на свежих розах;
   Кипел, как и всегда, кровопролитный бой
   У ног фельдмаршала, воинственного деда;
   И он решительно одерживал победу,
   Скача из рамки вон с протянутой рукой.
  
   Вбежали барышни, без умолку болтая,
   Смеясь. "Я вам, Мари, подарок принесла, --
   Хорошенькие серьги!" -- говорит меньшая.
   -- "А я свои давно Жульетте отдала;
   У нас таких две пары равных было!.." --
   Болтает старшая. -- Наденем серьги ей!..
   Сейчас!.. Довольно шить!..
   "Где зеркало?.. Скорей!"
   -- "Как к ней идут сапфиры!" --
   "Ах, как мило!.."
   Мари сконфужена. "Такой подарок мне?.."
   Сапфиры... золото... Уж не во сне ли это?
   Глазам не верится: в ее ушах продеты
   Две синих звездочки; как жар горят они...
   Швея растрогана, -- а барышни как рады!
   Им этого старья совсем, совсем не надо;

-- 167 --

   Им весело, смешно; они шутя дарят, --
   Не знают даже вовсе ценности подарка...
   Как иногда в июньский полдень жаркий,
   Забравшись под кусты в чужой фруктовый сад,
   Друг другу смуглые шалуньи-босоножки
   Из спелых красных вишен делают сережки.

IV

  
   Еще прошла неделя. Вечер. Солнце село
   В туманных сумерках; швея идет домой
   С тоскою на сердце; весь день оно болело,
   Терзалось, полное заботою одной,
   Хоть барышни опять шутить к ней заходили
   И множество конфет нарядных надарили,
   С крестин великосветских, но Мари
   Не весело: старик-отец дня три
   Запоем пил; и деньги небольшие
   (Для них -- огромные! Поймите, трудовые!..),
   Что для детей она скопила по грошам,
   Стащил -- и все разнес по разным кабакам.
   Сегодня, уходя с зарею на работу,
   Она не знала даже: будет что поесть
   Ребятам или нет?.. Отец хотел принесть --
   Жиду в заклад снести он собирался что-то...
   А вдруг опять пропьет?..
   И злобой и тоской
   В ней сердце сжалось... Вот пришла домой...
   Опять он обманул ее, старик негодный.
   Сидят без хлеба дети в комнате холодной;
   Меньшой, -- ему пять лет, -- забился в уголок
   И стонет как больной, пришибленный зверок;
   А старший бросился на встречу:
   -- "Ради Бога, Мари, давай нам есть!
   Хоть что-нибудь... Немного..."
   Ах, у Мари -- карманы, полные конфет,
   А хлеба не на что купить: ни гроша нет. --
   Просить у герцогинь вперед ей стыдно было,
   Язык не повернулся, духу не хватило...

-- 168 --

   Что ж делать?..
   Вспомнила. В ушах сережк иесть.
   Скорей к закладчику! Сапфиры можно съесть.
   И дети в этот вечер хорошо поели.
   За то Мари всю ночь сидела на постели
   В раздумьи тяжком, бледная, без сна...
  
   Как завтра, без серег, туда пойдет она?..
   Заметят барышни... Им о своем несчастье
   Придется рассказать?.. И на позор и срам
   Отца родного выдать?.. Да, они участье
   Наверно примут, пожалеют. Сердце дам
   Легко растрогать... Жалость?.. Жалость и презренье
   Между собой родня! Не надо сожаленья.
   Мари -- не нищая. Живет своим трудом.
   Прощайте, барыни! В ваш сытый, светлый дом
   Она уж не придет. Простите ей, бедняжке,
   Простите, добрые! Швея-Мари горда;
   И завтра шить пойдет солдатские рубашки,
   А к вам уж не вернется больше никогда.

V

  
   Три герцогини, встретившись намедни
   С сестрой Агатой утром у обедни,
   Побег своей швеи описывали ей:
   "А ваша-то Марии Вы знаете, пропала!..
   Работу бросила... Где совесть у людей?..
   Ласкали мы ее. Чего ей не хватало?..
   Как стыдно; вдруг, как вор, сбежала со двора!"
   -- "Неблагодарная!.." -- ответила сестра.

------*------

Отец.

  
   Порок и нищета, -- два страшных кузнеца, --
   Двух каторжников этих на цепь приковали.

-- 169 --

   Он -- пил и бил ее; и оба голодали,
   И не предвиделось мученьям их конца.
  
   Она жила с ним, -- с пьяным (не ужасно ль это?), --
   Лишь потому, что страшно было ночевать
   На улице зимой, и мерзнуть, и блуждать
   В потемках, как собака... Страшно ждать рассвета
   В клоповнике, в кутузке... А потом в тюрьму,
   В рабочий дом итти...
   Она пошла к нему.
   И вот они живут давно как муж с женою,
   Как волк с волчицею -- вернее... И покою
   Соседям не дают их драки по ночам.
   Прошлявшись целый день по мерзким кабакам,
   Пропитанный весь ядом водки или пива,
   Приходит он домой, -- голодный, -- без гроша;
   Она его встречает злобно и сварливо;
   И бешеный как зверь, от гнева чуть дыша,
   Бросается он к ней...
   Их крики, брань, рыданья
   Мешают честным людям мирно почивать.
   Под утро -- все смолкает. Страшное молчанье:
   "Убил, -- должно быть?.."
   Нет, он рядом на кровать
   С избитой грязной самкой дружно повалился
   И пьяным поцелуем с нею помирился.
  
   Раз как-то в декабре, -- суровою зимой,
   В день безработицы -- голодный и ненастный --
   У этих двух людей ребеночек несчастный
   Родился, -- худенький и хилый, -- но живой.
   Мать в тряпки старые его запеленала,
   Кормила тощей грудью, на руках качала
   И все ждала отца.
   Он пропадал два дня, --
   И наконец пришел, опухший с перепою
   И весь оборванный. Она, с усмешкой злою,
   Ему сказала грубо:
   -- "Что же, бей меня!..

-- 170 --

   Или всю силу пропил? Залил злобу водкой?..
   Пора! Давно не бил... Хорош пришел -- хорош!..
   Ну, что ж ты осовел? Я жду. Зачем не бьешь?"
  
   А он смотрел на сына радостно и кротко,
   И слезы капали из воспаленных глаз;
   Он словно пробудился, -- в жизни в первый раз;
   Он умолял прощенья взглядом отупелым
   И тихо, -- голосом дрожащим и несмелым, --
   Как может на суде преступник отвечать,
   Сказал ей:
   -- "Я боюсь ребенка испугать".

------*------

Кирасиры.

  
   Вечернею порой в предместьи отдаленном,
   Где чахлые кусты да пыльная трава
   Желтеют на бульваре, солнцем раскаленном,
   Ведет гулять ребенка бедная вдова.
   Они молчат, -- идут походкою несмелой;
   И жаркие лучи заката золотят
   Их лица бледные и.траур порыжелый --
   "Приличной" нищеты заштопанный наряд.
   Мать молода еще, но горькая забота
   О сыне-сироте морщинами легла
   На испитых чертах; тяжелая работа
   Былую красоту с лица ее свела.
  
   Они идут... Но вдруг, там, в море лучезарном,
   Где пламенный закат волнами разлился,
   Где облака пылают заревом пожарным, --
   Победный марш военный звонко раздался.
   Там кирасирский полк вдали идет с парада;
   И весело народ бежит за ним толпой.

-- 171 --

   (Народ у нас -- дитя; он любит маскарады,
   И шум и мишуру забавы даровой...)
  
   И бледный мальчик смотрит. Мать ему сказала: --
   "Постой здесь, -- подождем... Вот полк пройдет сейчас".
   Мать -- рада случаю: "Так развлечений мало
   Бедняжке дома! Полк он видит в первый раз..."
  
   Он видит: надвинулось страшное что-то,
   Как буря. И все задрожало кругом.
   И сабли стальные и лат позолота,
   Как молнии, блещут зловещим огнем.
   Тяжелым и мрачным потоком могучим
   Текут эскадроны красавцев-коней;
   Глаза их сверкают; дыханием жгучим,
   Как полымем, пышет из красных ноздрей.
   Литавры и трубы, как грома раскаты,
   Сливаются с топотом мерным копыт;
   Куда ни посмотришь -- все кони да латы;
   И стонет под ними земля и гудит.
   Красиво и страшно, как в сказке...
   И жадно
   Любуется мальчик; в восторге немом
   Застыл он пред этой игрушкой громадной --
   Игрушкой живой, -- кирасирским полком. --
   "Вот, вот офицеры! Все в белых перчатках...
   Такие нарядные, -- словно на бал...
   Так прямо и смирно сидят на лошадках,
   Как куклы большие... Ах, вот генерал...
   Вся грудь в орденах... И с седыми усами...
   А лучше всех -- юнкер! Он держит в руках
   Высоко-высоко прекрасное знамя,
   Пробитсе пулями в старых боях..."
  
   Проходят эскадроны. Мальчик в восхищеньи
   За юбку держится, -- дрожит, глаза горят...
   Мать оглянулася. И в страхе и в смущеньи

-- 172 --

   Вдруг вспомнила:
   "Мой мальчик -- будущий солдат...
   Его возьмут, убьют..."
   Ужасная картина
   Ей снится наяву: далекий край чужой,
   Необозримая унылая равнина,
   Вся обагренная кровавою росой;
   Во ржи растоптанной, на перерытом поле
   Пируют вороны и слышны стоны боли;
   Там, освещенные зловещею луной,
   Под грудой мертвых тел в тяжелых латах медных
   Лежат тела живых израненных людей;
   Там тени черные испуганных коней
   В тумане смрадном бродят между трупов бледных...
  
   Несчастная вдова в тоске спешит домой;
   В ней сердце замерло; в ее воображеньи
   Все ужасы войны стоят как привиденья...
   Она ведет насильно сына за собой;
   Ребенок очарован саблями, мундиром,
   Конями вороными, дивным блеском лат,
   Не хочет уходить, все смотрит на солдат
   И шепчет:
   -- "Мамочка, я буду кирасиром!"

------*------

Мать-кормилица.

I

  
   Недавно, в городишке маленьком и грязном,
   Я опоздал на поезд. Долго было ждать;
   И вечер я провел, чтоб время скоротать,
   В каком-то кабаке -- театре безобразном.
  
   Пестро раскрашенный в арабском стиле зал
   Альгамбру представлял в карикатурах скверных,

-- 173 --

   И Магометов рай и радость правоверных,
   Должно быть, публике собой напоминал.
  
   Ей было весело. Дворянчики-гуляки,
   Военные, купцы -- ночные забияки, --
   Весь сытый, праздный люд собрался здесь гурьбой,
   Курил, орал и пил; вино лилось рекой,
   И пиво пенилось.
   Нелепые куплеты,
   Певцы охрипшие, костюмов мишура, --
   Все было грязно, пошло... "Уходить пора!"
   Подумал я... Но вот, -- нагла, полуодета, --
   Еще "артистка" вышла... Публика ревет,
   Гогочет радостно и как-то мерзко ржет...
   "Послушаю еще. Должно быть, это "дива"
   Прекрасных здешних мест?"
   Она была красив
   И молода еще, но без стыда совсем.
   С улыбкой кланяясь, она нахально груди
   И плечи голые показывала всем, --
   Как будто подносила публике на блюде
   И угощала ими...
   -- "Браво! Вот так шик!..
   Бис! Бис! Еще, еще!" -- раздался общий крик.
   И самка свой товар им снова показала,
   А стадо жеребцов в партере дружно ржало...
   Мне дурно сделалось... Ее срамной куплет
   Дослушать я не мог и вышел.
   Но погода
   Была ужасная; и не найдя прохода
   По лужам улицы, вернулся я в буфет,
   Совсем пустой теперь покамест пела "дива".
   Послав за экипажем, выпив кружку пива,
   Прескверного, как все, что здесь являлось мне,
   Присел я к столику буфета, в стороне.
  
   Вдруг слышу: детский крик.
   Какая-то девчонка
   Качала на руках голодного ребенка;
   Он жалобно пищал, губами грудь искал...

-- 174 --

   Грудной ребенок? здесь?!.. Как он сюда попал,
   И где ж кормилица?..
   Вот, из-за драпировки,
   Скрывавшей в складках сальных потайную дверь,
   Вбежала, запыхавшись, -- жалкая теперь
   И побледневшая, -- без всякой гримировки,
   В линючем старом платье, -- видимо бедна,
   Та тварь продажная, та самая плутовка,
   Что груди белые показывала ловко
   С подмостков публике...
   Кормилица -- она!

II

  
   Она -- мать. Видел я, как она улыбнулась
   Сонной девочке-няньке улыбкою ясной,
   Как над бедным малюткою нежно нагнулась,
   Как прижала к себе его ласкою страстной,
   А потом, унеся в уголок отдаленный,
   Отвернулась к стене от нескромного взора
   И затихла. Дитя успокоилось скоро
   На руках у нее... Я сидел изумленный:
   Она кормит!.. Великая служба святая
   Всякой матери, ты даже в омуте смрадном
   Все очистила, все озарила, сияя
   Над погибшим созданием светом отрадным!..
  
   В ней актрисы нахальной узнать невозможно.
   Там -- являлась она в роли гнусной и ложной;
   А теперь она -- мать; она стала стыдлива.
   У нее я прощенья прошу молчаливо:
   Виновата ль она, что распутные люди
   Хлебом кормят ее лишь за белые груди?
  
   Виновата ль она, что в притонах разврата
   Сытой публике нужны голодные девки?
   Что за наглость им платится высшая плата,
   Что их рядят в шутихи для пьяной издевки.

-- 175 --

   Продают, покупают, хватают и даром?..
   Виновата ль, что стала позорным товаром?..
  
   Ты прости меня, бедная мать молодая,
   Что сейчас осудил я тебя слишком строго.
   Вот теперь ты сидишь как Мадонна святая,
   И в печальных глазах твоих вижу я Бога.
   Мать-кормилица! Нищая жертва разврата!
   Я тебе не судья. Нет, не ты виновата!

------*------

Нечистые цветы.

  
   Какая славная весенняя погода!
   Как вольно дышится, как жизнь мила, легка...
   Я вышел погулять, веселый как природа;
   Вдруг вижу: детский гроб несут два старика.
  
   Шатаясь, -- пьяные, -- они его тащили
   Без всякой жалости, как узелок тряпья.
   Не провожал никто. На гроб не положили
   Ни одного цветка... "Бедняжка, -- думал я, --
  
   Ты, видно, незаконный чей:нибудь, случайный?..
   Тебя спешат зарыть. Обманутая мать
   Ушла, чтоб скрыть позор, в приют родильниц тайный;
   Она теперь в слезах припала на кровать;
  
   Ей жаль ребеночка. Она не понимает,
   Что для таких детей -- один конец благой,
   Что вас, -- отверженцев-малюток, -- смерть спасает
   От мачехи-судьбы жестокой и лихой".
  
   Вот поровнялась с гробом пара молодая:
   Красавица-брюнетка с "милым другом" шла
   Под ручку, весело, без умолку болтая,
   И полевых цветов большой букет несла...

-- 176 --

   По губкам -- слишком красным, бровкам -- слишком черным,
   По наглости наряда, блеску жадных глаз
   О ремесле ее тяжелом и позорном
   Догадывались все прохожие сейчас.
  
   Увидя детский гроб, она остановилась;
   И затуманились задорные глаза,
   И по щеке ее накрашенной скатилась
   Святая, чистая, горячая слеза.
  
   Ей тотчас вздумалось украсить гроб цветами;
   Она к нему букет свой быстро поднесла;
   Но вдруг -- одумалась; дрожащими руками
   Рассыпала цветы, -- вздохнула и проипла...
  
   И понял я тебя, несчастное созданье,
   Живущее в грязи, в позоре роковом!
   Я увидал души униженной страданье,
   Когда ты вспомнила о ремесле своем
  
   И горько думала: "Нельзя мне, непристойно,
   Невинного младенца гробик украшать...
   Цветы в моих руках нечисты, недостойны...
   Подарок мой ребенку -- оскорбил бы мать..."
  
   Ты -- лучше лицемерок гордых. Ты сознала
   Пред детским гробом мерзость жизни прожитой.
   Душа твоя -- жива. Она не потеряла
   Благоговение к невинности святой.
  
   И верю я, что тот, кому, полна смиренья,
   Ты бедный свой букет не смела поднести,
   Сказал тогда Отцу, в святом Его селеньи: --
   "Прости мою сестру, -- прошу Тебя, -- прости!"
  

------*------

-- 177 --

Жан Ришпен.

Перелетные птицы.

  
   Вот грязный задний двор, совсем обыкновенный;
   Конюшня, хлев свиной, коровник и сарай,
   А в глубине овин под шляпой неизменной
   Соломенной своей. -- Тут для животных рай.
   Тут вечно ест и пьет бездушная порода;
   На солнышке блестит навоз как золотой;
   И дремлют сонные канав и лужиц воды,
   Омывшие весь двор вонючею рекой.
   Вдали от мокроты и жирной кучи черной,
   Там, где навоз просох и так овсом богат,
   Хозяйка-курица разбрасывает зерна,
   Гордясь семьей тупых, прожорливых цыплят.
   Отец-петух сидит повыше на телеге,
   Доволен, жирен, сыт, -- свернулся он клубком;
   Он спит блаженным сном, он утопает в неге
   И сонные глаза завесил гребешком.
   Вон плавают в пруду мечтательные утки,
   На тину устремив сентиментальный взгляд,
   И с селезнем своим, раз по двенадцать в сутки,
   О радостях любви законной говорят.
   Рубином, бирюзой на солнце отливая,
   На крыше высоко, под золотом лучей,
   Нарядная сидит и радужная стая,
   Семья породистых, спесивых голубей.
   Как войско стройное в своих мундирах белых,
   Пасется в стороне красивый полк гусей;
   А дальше -- черный ряд индюшек осовелых,
   Надутых важностью и глупостью своей.
   Здесь -- царство, гордое своею грязью, салом,
   Скотской, счастливый быт разъевшихся мещан;
   В помойной яме жизнь, с навозным идеалом;

-- 178 --

   Здесь щедрою рукой удел блаженства дан!
   Да! счастлив ты, индюк! И ты, мамаша-угка!
   Утятам скажешь ты наверно в смертный час:
   "Живите так, как я... Не портите желудка...
   Я -- исполняла долг... Я -- расплодила вас!"
   Ты исполняла долг?.. Что значит "долг" для утки?
   Не то ли, что она весь век в грязи жила,
   Да выйдя на траву, топтала незабудки
   И крылья мотылькам со злобою рвала?
   Не то ль, что никогда порыва вдохновенья
   Не грезилося ей в тупом, тяжелом сне,
   Что не было у ней неясного стремленья
   На воле полетать при звездах, при луне?
   Что под пером у ней ни разу лихорадка
   Не растопила жир, не разбудила кровь,
   Не родила мечты -- уйти из лужи гадкой
   Туда -- где свет, и жизнь, и чистая любовь...
   Да! счастливы они! Не трогает нимало
   Их ни один живой, мучительный вопрос,
   И в голову гусей отнюдь не забредало
   Желание -- иметь другого цвета нос...
   Течет в их жилах кровь так плавно, тихо, мерно;
   И где ж волненьям быть, когда в них сердца нет?
   Лежит у них в груди машинка с боем верным,
   Чтоб знать, который час и скоро ли обед?..
   Да! счастливы они! Живет патриархально,
   Спокойно, весело и сыто пошлый род...
   Он у помойных ям блаженствует нахально,
   По маковку в грязи набив навозом рот.
   Да! счастлив задний двор!.. Но вот над ним взвилася
   Большая стая птиц, как точка в небесах...
   Приблизилась... Растет, плывет и пронеслася,
   Нагнав на птичник весь непобедимый страх.
   Вспорхнули голубки с своей высокой крыши,
   Испуганы они, валятся кувырком,
   Увидя, что полет тех птиц гораздо выше,
   Уселися в пыли с цыплятами рядком.
   Вот куры от земли приподняли головки;
   Петух, со-сна, вскочил и с гребнем на боку

-- 179 --

   Застукал шпорами, как офицерик ловкий,
   Воинственно крича свое "кукуреку!"
   Что с вами, господа?.. Да будьте же спокойны!
   Чего орешь, петух?.. Не докричишь до них!..
   Молчи... Они летят на берег дальний, знойный,
   Не соблазнит их вид навозных куч твоих.
   Смотрите! В синеве прозрачной утопая,
   Далеко от земли, от рабства и цепей,
   Летят они стрелой, ни гор не замечая,
   Ни шума грозных волн бушующих морей.
   На эту вышину вам и глядеть опасно.
   Да... многие из них погибнут на пути
   И не увидят край свободный и прекрасный,
   Где грезилося им свой рай земной найти.
   У них, как и у вас, есть также жены, дети...
   Могли бы жить они в курятнике, как вы,
   Блаженствовать... Но им милей всего на свете
   Мечты -- безумный бред их гордой головы...
   Истерзаны они, и худы, и усталы...
   За то им наверху как дышится легко!..
   И дикий рев стихий не страшен им нимало,
   Их крылья всем ветрам раскрыты широко!
   Пусть буря перья рвет, пусть злятся непогоды,
   Пусть ливень мочит их, сечет холодный град,
   Согретые лучом живительным свободы,
   В волшебный, светлый край отважные летят.
   Летят к стране чудес, к стране обетованной,
   Где солнце золотит лазури вечной гладь,
   Где вечная весна, где берег тот желанный,
   К которому вовек вам, пошлым, не пристать!
   Смотрите, петухи, индюшки, гуси, утки!
   Смотрите, дураки, -- да разевайте рот...
   И, может-быть, судьба, в насмешку, ради шутки,
   На плоские носы швырнет вам их помет!
  

------*------

-- 180 --

Песнь торжествующей свиньи.

  
   Да, я -- свинья,
   И песнь моя
   В хлеву победная слышна,
   Всегда одна, звучна, ясна
   И откровенности полна.
   Я гордо, смело говорю:
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Хрю-хрю!
  
   Луны и солнца свет, цветов благоуханье
   Пусть воспевает вам какой-нибудь поэт --
   Худое, жалкое, голодное созданье, --
   А я -- свинья -- хрю-хрю!.. До них мне дела нет.
  
   Пусть брешут, будто есть какой-то "воздух чистый",
   "Лесов зеленый шум", "простор родных полей",
   "Душистая фиалка", "ландыш серебристый",
   "Свобода", "родина"... Хрю-хрю, мне хлев милей.
  
   К чему нам солнца свет? К чему нам запах розы?..
   Как будто бы нельзя отлично в темноте,
   Впивая аромат питательный навоза,
   Налопаться... хрю-хрю... и спать на животе?
  
   Что значит: родина? По-моему -- корыто.
   Где пойло вкусное, так щедро, через край,
   Для поросят моих и для меня налито --
   Хрю-хрю!.. Вот родина, хрю-хрю, -- вот светлый рай!
  
   Есть много, говорят, других свиней -- голодных...
   Так мне-то что жъ -- хрю-хрю -- была бы я сыта.
   Какое дело мне до бед и нужд народных,
   До поросят чужих?.. Все вздор, все -- суета!
  
   Пусть гибнут дураки за бредни, "идеалы",
   За стадо глупое обиженных свиней...
   И вовсе нет его. Нас кормят до отвала,
   Хрю-хрю! Все выдумки крамольников -- людей!

-- 181 --

   Пускай колбасники торгуют колбасою.
   Из братцев и сестриц готовят ветчину.
   Мне -- что?.. Ведь я -- жива. Я жру свои помои
   И слышу рев и визг, и глазом не моргну.
  
   Да, я -- свинья,
   И песнь моя
   В хлеву победная слышна,
   Всегда одна, звучна, ясна
   И откровенности полна.
   Я гордо, смело говорю:
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Хрю-хрю!
  

------*------

-- 182 --

Алиса Шамбрие.

Перо.

  
   Раз увидела я, как перо белоснежное
   Потерял из крыла голубок;
   И упало оно, -- серебристое, нежное, --
   Прямо в уличный грязный поток.
  
   Лишь мгновенье кружилось оно, колебалося
   И в паденьи своем роковом
   Трепетало от страха и боли, -- казалося, --
   И защиты искало кругом.
  
   Не нашло! И, как будто, с тоской безотрадною
   Опускалось быстрей и быстрей,
   И беспомощно пало над лужею смрадною,
   С белизною прощаясь своей...
  
   Сердце часто тревожится всякою малостью,
   Смутной грезой, явленьем простым...
   За пером этим белым следила я с жалостью,
   Как за чем-то живым и родным.
  
   Мне припомнились женские души несчастные, --
   Те, что в омуте мира скользят
   В темноте, без поддержки, тропинкой опасною,
   Где ползет им на встречу Разврат.
  
   Сколько их, обреченных соблазнам, страданиям,
   Бьется. гибнет у нас на глазах!
   Кто считал эти жертвы? Кто падшим созданиям
   Подал руку спасенья впотьмах?
  
   Нет спасение им. Вечная мгла непроглядная
   Застилает их путь роковой.
   Они падают в грязь. И толпа безпощадная
   Топчет их равнодушно ногой.
  

------*------

-- 183 --

Неизвестного автора.

Старый бродяга.

  
   Я умирать пришел в канаву, близ дороги;
   Кончаю поздно я, усталый и больной.
   "Он пьян, мертвецки пьян", -- решит прохожий строгий
   И отойдет, махнув с презрением рукой.
   Ненужный медный грош, в порыве состраданья,
   Быть-может, бросят мне в последний, смертный час.
   Спасибо, господа... Не надо подаянья,
   Бродяга умереть сумеет и без вас!
   От старости я здесь в канаве умираю...
   Хоть мог бы умереть от голоду давно.
   Больницы есть у вас для бедняков, я знаю,
   Но там и без меня всегда битком полно.
   Так нищета кишит по улицам столицы,
   Так бедствует нуждой задавленный народ.
   Бродяге места нет под кровлею больницы,
   В канаве родился, -- в канаве и умрет!
   В дни юности моей вам не было заботы
   Ребенка к ремеслу и к делу приучить.
   Вы мне сказали: "Прочь! и без тебя работы
   Нехватит здесь на всех. Сгупай на хлеб просить!"
   Вы, богачи, меня ругали дармоедом
   И, как собаке, кость швыряли мне подчас;
   Бродяга не брезглив, нечаянным обедом
   Всегда доволен был. Не проклянет он вас!
   Я мог бы воровать, имел на это право,
   Да нет, хоть нищий я, а дорога мне честь...
   Вот разве иногда попутает лукавый --
   И яблочко тайком случится ваше съесть...
   И что ж? Вы двадцать раз меня в тюрьму сажали,
   Держали под замком во имя короля...

-- 184 --

   Свободу у меня и солнце отнимали,
   Все, чем для нас, бродяг, еще мила земля!
   Была ли у меня отчизна, я не знаю.
   Какое дело мне до благ земли родной,
   До ваших вин, хлебов, богатств и славы края?
   Бродяге-бедняку -- все это звук пустой.
   Когда же пришлецам вы двери отворили,
   Когда в родных стенах жирел кичливый враг,
   Хотя и хорошо враги меня кормили,
   Я ненавидел их, я плакал, как дурак.
   Зачем в рожденья день меня не задавили,
   Как вредную для всех личинку червяка?
   А лучше бы, любя, трудиться научили
   Для блага родины бродягу-бедняка...
   И стала б под лучом нежданного участья
   Личинка вредная -- полезным муравьем,
   И братства и любви я знал бы в жизни счастье!
  

------*------

-- 185 --

Из немецких поэтов.

------

Гёте.

Из Фауста.

I

Посвящение.

  
   Вы приближаетесь, -- былого привиденья,
   Пленявшие когда-то взгляд печальный мой!
   Пытаться ль вас поймать? Безумное стремленье,
   Проснешься ль еще раз в душе моей больной?
   Вы наступаете? Живите же! Из тленья
   И мглы прошедшего вставайте чередой!
   Дыханием волшебным веет рой ваш милый
   И сердце мне волнует с юношеской силой.
   Вы привели с собой весны воспоминанья,
   Картин веселых ряд, ряд дорогих теней;
   Вот первая любовь и дружба, как сказанья
   Давно забытые, звучат в душе моей;
   Воскресла боль; ожившее страданье
   Оплакивает вновь обманы прошлых дней
   И называет добрых, что навек со мною
   В счастливые года разлучены судьбою.
   Вам не слыхать моих последних песнопений,
   Вам, души чистые, которым я певал
   Все песни первые в восторге вдохновений.
   Ах! Отголосок песен этих отзвучал,
   И наш кружок судьбой разбит без сожаленья:
   Пою -- в толпе чужой. И от ее похвал
   Мне тяжко на душе. А те, чью так высоко

-- 186 --

   Ценил я похвалу, -- те от меня далеко.
   И вот меня зовет всесильное влеченье
   В тот тихий, мирный край, в то царство душ родных.
   Лепечущая песнь, как арфа в отдаленьи,
   Унылая, звучит; порыв страстей затих.
   В суровом сердце вновь -- любовь и примиренье
   И за слезой слеза течет из глаз моих.
   Исчезло, в даль ушло все то, что здесь, со мною. --
   А невозвратное я вижу как живое.

II

Пролог на небесах.

Рафаил.

  
   Хвалой Тебе звучит согласно
   Светил-собратий дружный клир,
   И греет солнца луч прекрасный
   Тобою сотворенный. мир;
   Вослед за солнцем путь свершая,
   Грохочет туча громовая.
   Окрепла мощь Небесных Сил
   В немом восторге созерцанья.
   И все, что Ты ни сотворил,
   Прекрасно, как и в день созданья!
  

Гавриил.

  
   Сияя вечною красой,
   С неизъяснимой быстротою
   Кружится дивный шар земной;
   Свет рая, -- утро золотое, --
   Сменяется кромешной тьмой;
   Морей бездонные пучины
   Громят высоких скал вершины
   Широкой, пенистой волной;
   И буйных волн, и скал стремленья
   Покорны вечному вращенью,
   Закон свершают мировой.

-- 187 --

Михаил.

  
   Бушуют грозных бурь раскаты
   Под небом в споре роковом;
   Свирепой цепью их объята,
   Вся бездна движется кругом;
   Громам дорогу расчищая,
   Там блещут молнии, сверкая
   Все разрушающим лучом.
   Но мы, творя Твои веленья,
   Чтим день Твой в тихом дуновеньи.

Все вместе.

  
   Окрепла мощь Небесных Сил
   В немом восторге созерцанья.
   И все, что Ты ни сотворил,
   Прекрасно, как и в день созданья!

Мефистофель.

  
   Уж если еще раз снисходишь Ты, Владыко,
   До челяди Своей по милости великой,
   И с нею о мирских делишках говоришь, --
   И так как Ты ко мне всегда благоволишь, --
   Осмелился и я явиться в заседанье.
   Но, -- пусть меня сейчас освищет все собранье:
   Высокопарным слогом говорить с Тобой
   Не стану я. Да, впрочем, пафос мой
   И Самого Тебя наверно б рассмешил,
   Когда б от смеха Ты себя не отучил.
   Мне вовсе дела нет до солнц и мирозданья.
   Я знаю лишь людей, -- их беды, их терзанья.
   И вот, скажу Тебе, что Твой божок земной
   Еще и до сих пор такой же пресмешной,
   Пре-удивительный, -- как в первый день творенья.
   Немножко бы получше жил он, -- без сомненья, --
   Когда бы не дал Ты ему небесный свет,
   В котором глупому ни капли проку нет;
   Он -- разумом его преважно величает,

-- 188 --

   А польза в пресловутом разуме лишь та,
   Что человек при нем живет скотей -- скота!
   Прости, пожалуйста, он мне напоминает
   Одну из длинноногих глупеньких цикад,
   Вот, что в траве летают, прыгают, трещат
   И ту же песенку поют на старый лад!
   Ну, пусть бы весь свой век она в траве трещала,
   Так нет же! Вечно нос сует куда попало!

Дух света.

  
   И больше ничего? Все тот же ропот злой,
   Все те же жалобы и те же обвиненья?
   И то же недовольство вечное землей?

Мефистофель.

  
   Да, Господи, там скверно, -- по обыкновенью.
   Сочувствую я людям бедным всей душой
   И с ними в отношеньях состою прекрасных;
   Пускай меня считают за врага,
   А мне не хочется и мучить их -- несчастных.

Дух света.

  
   Ты знаешь Фауста?

Мефистофель.

  
   Он доктор?

Дух света.

  
   Мой слуга!

Мефистофель.

  
   Ну, -- нечего сказать, -- слуга довольно странный!
   Всегда несбыточным стремленьем увлечен,

-- 189 --

   Он где-то, высоко, парит в дали туманной;
   Безумие свое отчасти знает он, --
   А требует звезды прекраснейшей, далекой
   У неба, -- наслаждений высших у земли;
   И все, что ни на есть вблизи или вдали,
   Не успокоит боль в груди его глубокой.

Дух света.

  
   Пусть до сих пор он был лишь втайне мне слугой,
   Но скоро я ему свет истины открою;
   Садовник, деревцо увидев молодое,
   Едва одетое зеленою листвой,
   Заранее предвидит, что с годами
   Оно украсится и цветом и плодами.

Мефистофель.

  
   Ну, что ж, не хочешь ли, побьемся об заклад?
   И этого еще у вас я оттягаю!
   Ты только разреши, -- я буду очень рад
   Препроводить его туда, куда я знаю!

Дух света.

  
   Он на земле живет, -- над ним ты властен там.
   Покуда человек стремится с увлеченьем
   К высокой цели, -- он подвержен заблужденьям.

Мефистофель.

  
   За это вот спасибо! Знаешь ли, я сам
   Не очень-то люблю возиться с мертвецами.
   Здоровых мне подай. с румяными щеками,
   А не гюкойников! Похож я на кота:
   С мышенком дохленьким игра совсем не та.
  

Дух света.

  
   Попробуй этот дух высокий и прекрасный, --
   Когда объять его в тебе способность есть, --
   От вечного его Источника отвесть

-- 190 --

   И обратить на путь твой ложный и опасный;
   Попробуй отвратить его от назначенья;
   Но устыдись потом, сознав когда-нибудь,
   Что даже и в земной юдоли заточенья
   Хороший человек находит правый путь.

Мефистофель.

  
   Ну, ладно! На заклад, что хочешь, ставлю смело!
   Недолго нам и ждать! Когда ж покончу дело,
   Позволь мне ликовать -- во всю, -- как я люблю!
   Уж я ж его тогда свалю и раздавлю.
   И прах заставлю жрать, да с радостью большою, --
   Как было с тетушкой, прославленной змеею!
  

Дух света.

  
   И в этом разрешенье я тебе даю,
   Ты властен поступать по своему желанью.
   Не презираю я породу всю твою
   И самого тебя. Из духов отрицанья,
   Что всемогущество Мое не признают,
   Мне менее всего мешает ловкий плут.
   Давно бы замерли благие начинанья.
   Уснул бы человек в бездействии тупом,
   Когда бы не было товарища при нем,
   Чтоб чарами надежд, обманами мечтанья
   Будить его от сна, -- творить, как может бес.
   А вы, -- родные дети всеблагих небес,
   Возрадуйтесь! Сливайтесь с Красотою вечной,
   Внимайте мыслью мощной тайне мировой,
   И Присносущий Дух, всегда, во всем живой,
   Обнимет вас Своей любовью безконечной.

Мефистофель.

  
   Охотно дедушку, порой. я посещаю
   И не грублю ему, когда он заворчит;
   Премило, что особа знатная такая
   По-человечески и с чортом товорит!
  

------*------

-- 191 --

Шамиссо.

Молитва вдовы.

  
   Всю ночь на коленях старуха седая
   Стоит, потихоньку молитву читая:
   "Дай, Господи, барину долгие годы,
   Спаси-сохрани от беды и невзгоды,
   Подай ему, Господи, здравия, силы...
   Ох!.. Горе молиться меня научило!.."
  
   А барин шел мимо. До барского слуха
   Дошло, что шептала тихонько старуха,
   Чего на коленях просила у Бога;
   Молитвы концом удивленный немного:
   -- "Скажи мне, -- спросил он с улыбкою милой: --
   Как горе молиться тебя научило?"
  
   "Да вот как... При дедушке вашем покойном
   (Пускай под землей ему спится спокойно)
   Ведь восемь коров во дворе у нас было...
   Он отнял одну; я-то, дура, завыла,
   Всех бед и напастей ему насулила:
   И саван, и свечку, и гроб, и могилу...
   Ох!.. горе молиться меня научило!..
   Он вскоре и помер, знать с этого слова --
   А батюшка ваш свел у нас две коровы --
   Не тем будь помянут.
   На грех я злодею
   Опять насулила сломать себе шею.
   И скоро с ним лютая смерть приключилась...
   Ох, -- тут я молиться за вас научилась...
   Вы, сударь, как только хозяйствовать стали,
   Коров четырех у меня оттягали...

-- 192 --

   Вот я и молюсь, чтоб вы были здоровы,
   Чтоб не взял сынок ваш последней коровы...
   Дай, Господи, веку вам, барин наш милый!
   Ох! Горе молиться меня научило!.."
  

------*------

Игрушка великанши.

  
   В преданиях Эльзаса о старине седой
   Известен замок Нидек высокий и большой.
   Стоял он на вершине, закутанный в туман,
   Над мирною долиной, и жил в нем великан.
   Теперь разрушен замок, зарос к нему и след;
   Все знают: великанов давно на свете нет.
   У великана дочка красавица росла,
   Ребенок-великанша, резва и весела;
   Из замка выходила порой она гулять,
   Глядела вниз с вершины: хотелось ей узнать,
   Что там внизу творится, в цветущей глубине;
   Ей было любопытно, кто там живет на дне.
   Раз быстрыми шагами сбежала с вышины
   И лес перешагнула; неведомой страны
   Увидела внезапно деревни, города,
   Луга, сады и пашни: все то, что никогда
   Дотоле не видала. И вдруг, у самых ног,
   Явились ей: лошадка да мужичок -- с вершок.
   Пахал он; плуг на солнце блестел, как золотой.
   "Ах! Чудная игрушка! Снесу ее домой!"
   Сказала великанша. Накинула платок --
   И мужика с лошадкой связала в узелок.
   Поспешно, запыхавшись, веселое дитя
   Бежит в родимый замок; наверх стрелой летя,
   Кричит: "Отец! игрушку нашла я под горой!
   Взгляни, какая прелесть! Взгляни, какой смешной!"
   Старик сидел в столовой за кружкою вина
   И дочке улыбнулся, когда вошла она. --
   "Ну, что там копошится? Чего ты принесла?

-- 193 --

   Открой! Какую редкость ты под горой нашла?"
   И ласково смеется сквозь ус седой старик.
   Вот узелок развязан. И лошадь и мужик
   На стол пред великаном поставлены. Полна
   Восторга великанша, в ладоши бьет она.
   Насупил старый брови, качая головой. --
   "Чего ты натворила, шалунья! Бог с тобой!
   Какая он игрушка? Он труженик-мужик,
   Он всех нас хлебом кормит,
   Хоть мал он -- да велик!
   Знай: все мы, великаны, живем его трудом,
   Все от мужицкой крови свой знатный род ведем...
   Снеси ж его на пашню, да слово помяни:
   Мужик нам не игрушка, Господь оборони!"
   Задумалася дочка над словом старика
   И отнесла тихонько на пашню мужика.
   Теперь разрушен замок, пропал к нему и след;
   Все знают: великанов давно на свете нет.
  

------*------

-- 194 --

Из английских и американских поэтов.

------

Томсон.

Из поэмы "Времена года".

  
   Живые травы в диком изобильи
   В темнозеленый бархатный наряд
   Одели землю; тщетны были бы усилья
   Мужей ученых счесть их и назвать под ряд.
   Когда в лесу ботаник бродит одиноко,
   Иль тихо крадется долиною глубокой,
   Стараясь разместить, -- пересчитав, собрав, --
   Все эти скучные породы сорных трав,
   Они, негодные, порядок нарушая,
   Ползут, сплетаются, с пути его сбивая,
   И яркой зеленью маня на горный склон,
   На высоту, куда не доберется он.
   Так, щедрою рукой рассыпала природа
   Повсюду семена. Их ветер разносил,
   Рассаживал -- где надо -- каждую породу.
   Земля вскормила их, а теплый дождь -- вспоил.
  
   Бесчисленны они. Но кто их свойства знает?
   Кто, -- ясновидящий, -- проникнет, разгадает
   Сокрытые в них тайны, -- жизни благодать, --
   Запас здоровья, сил, -- все то, что могут дать
   Они нам -- людям?
   Были пищей человека
   Они во времена счастливейшего века;
   И мирно протекал ряд золотых годов,

-- 195 --

   Не опозоренных ни кровью пролитою,
   Ни гнусным грабежом, ни рабством, ни войною;
   В долинах и полях страх смерти не царил,
   И человек безгрешен, чист и кроток был, --
   Свирепых игр не знал; сын Мира и Свободы,
   Он был хозяином, а не врагом природы.
  
   И вот в пренебреженьи умирают травы,
   Напрасно пропадает благовонный сок,
   Хотя в нем жизнь и сила -- вместе с пищей здравой,
   Хотя он и в болезнях людям бы помог,
   Сверх чаянья науки...
   Хищны стали люди,
   Как грозный лев степной -- и даже -- хуже льва;
   Волк, разрывающий трепещущие груди
   Овцы похищенной, их не доил сперва;
   Он не был пастырем овцы, -- не одевался
   Волною мягкою и не пил молока.
   И тигр, повиснувший на горле у быка,
   Не пахарь добрый был; не для него старался,
   Ярмо носящий, кроткий труженик полей.
   Нужда и голод гонят хищников-зверей
   На промысел кровавый. Не дано природой
   Им милосердие.
   А мы -- другой породы;
   У нас сердца высоких, нежных чувств полны;
   И сострадание и слезы нам даны.
   Для нас природа-мать готовит угощенья,
   Роскошный пир: плоды, и злаки. и коренья, --
   Бессчетные -- как капли теплые дождей,
   Как стрелы золотые солнечных лучей,
   Их возрастившие...
   И вдруг мы, -- мы -- созданья
   С прекрасным ликом светлым, с ясностью очей
   Достойных красоты небесной созерцанья,
   С улыбкой кроткою, -- мы -- тоже бьем зверей,
   Мы также -- хищников безжалостная стая
   И с ними заодно, слабейшего терзая,

-- 196 --

   Пьем кровь его!. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
  
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   За что ж казнят и вас, покорные стада,
   Вас, мирных, никому не сделавших вреда?
   За то ль, что молока обильными струями
   Вы напоили нас, -- согрели нас зимой,
   Делясь своей одеждой -- теплой шерстью -- с нами?
   А ты что сделал, бык? Ты, -- жатвой золотой
   Украсивший поля, ты -- труженик примерный,
   Помощник терпеливый, добрый, честный, верный?
   Ужели под ножом кровавым мясника
   Со стоном упадешь ты, смертью пораженный?
   Или убьет тебя хозяина рука?
   Крестьянин-пахарь сам, тобой обогащенный,
   Тебя, -- кормильца, друга, -- в праздник годовой
   Зарежет, чтоб гостей попотчевать тобой?
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   И хищный зверь голодный только в час ночной
   Выходит на добычу, словно свет дневной
   Мешает грабежам кровавым; зверю стыдно --
   И он скрывается.
   Но человек, как видно, --
   В безумной дерзости и наглости своей, --
   Чудовище, страшней всех хищников-зверей;
   Одной забавы ради, в диком исступленьи,
   В свиреном бешенстве бесцельно кровь он льет;
   Злодейство гнусное "охотою" зовет
   И днем охотится, при ярком освещеньи
   Животворящих, кротких солнечных лучей.
  
   Поставь себя в пример и упрекни людей, --
   Ты, -- стая хищная! Скажи: "Мы убиваем,
   Гонимые нуждой, когда мы голодаем.
   Но сытые, -- благим природы попеченьем, --
   Не забавлялись бы других существ мученьем,
   Не проливали б кровь, не радовались ей;
   Такой "охоты" злой нет и в сердцах зверей!"
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

-- 197 --

   Спокойно, -- в вековой тени дерев высоких,
   Над желтым Нигером, на берегах далеких,
   И там, где Ганг течет священною волной,
   И в девственных лесах, одетых вечной мглой,
   Мудрейшее из всех животных -- слон громадный
   Проводит долгий век. Воистину мудрец!
   Могучий, но не злобный и не кровожадный;
   Он видит, -- свысока, -- начало и конец
   Дел человеческих: их царств возннкновенье,
   Гордыню, процветанье, гибель и паденье;
   Он видит, как сметает каждый новый год
   С лица земли пустой и беспокойный род.
   И дела нет ему до суетных мечтаний
   И замыслов людских, и темных злодеяний.
   Как счастлив, -- бесконечно счастлив, -- был бы слон,
   Когда бы по стопам за ним не проследила
   Корысть людей, когда б его не победило
   Коварство их! Теперь -- он в рабство обращен,
   Тщеславию и злобе отдан в услуженье.
   Он возит на себе властителей земных,
   Ничтожных перед ним. Или -- в пылу сраженья,
   Тяжелою пятой невольно давит их
   И их безумию дивится в изумленьи.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
  

------*------

-- 198 --

Купер.

Отрывок.

  
   Все угнетения, насилия, мученья,
   Которым человек обрек без сожаленья
   Породы низшие, не внемля стонам их.
  
   . . . . . . . . . И он, -- в безумии себялюбивом, --
   Из ненасытной жадности одной,
   Или шутя, от скуки, для забавы злой, --
   Животных убивать -- находит справедливым;
   Кругом -- и зверь и птица -- все должно страдать,
   Все пытки выносить, в мученьях умирать;
   Кровавою струей течет вода речная, --
   А жители ее на казнь осуждены;
   И стонет грудь земли, дрожа, изнемогая
   Под тяжким бременем безжалостной войны, --
   Войны с Невинностью безгласной, беззащитной.
   А он, -- чревоугодник злой и ненасытный, --
   Для новых жертв своих все ищет новых мук,
   И прежде чем пожрать, -- терзает их напрасно.
   О, счастлив, кто живет вдали от жадных рук,
   Их ненавистной силе неподвластный!
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
  
   Встань и свидетельствуй, засеченный щенок,
   За малую вину, под плеткой узловатой,
   Визжа, валявшийся в крови у ног его!
   Свидетельствуй и ты, ни в чем не виноватый
   Страдалец-бык, -- ты, пыткой, лютой, злой,
   Ударами кнутов, глумленьем разъяренный
   До бешенства, -- гонимый, несмотря на вой,
   На бойню смрадную хохочущей толпой!

-- 199 --

   И ты, товарищ-конь! Ты, -- друг порабощенный, --
   Скажи, как ты убийцу вез и день и ночь,
   Хлыстом и шпорами гонимый во всю мочь,
   Весь окровавленный и пеною покрытый
   И, добежав до цели, наземь пал -- забитый!
   Свидетельствуйте все: "Немилосерд он к нам, --
   Он, -- в милосердии нуждающийся сам!"
   Но где же правый суд? Где зверь найдет защиту?
   Где обвиняемый закону даст ответ
   За всех -- страдальцев -- вас?.. Суда такого нет.
  

------*------

-- 200 --

Александр Поп.

Отрывки из поэмы "О человеке".

  
   Все -- части Целого; все -- связаны одной,
   Весь мир объемлющей, всеобщею Душой.
   И человек, и зверь, -- тварь малая, большая, --
   Все держится, живет, друг другу помогая,
   Служа, чтобы никто здесь не был одинок
   И властвовать один над всем -- никто не мог...
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
  
   Как смел подумать ты, -- безумец и гордец,
   Что о тебе одном заботился Творец
   И предназначил все тебе для наслажденья,
   Для пищи, для удобств, нарядов, развлеченья?..
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Знай, всем Природы детям равный дан удел.
   Мех греющий царя, сперва медведя грел.
  
   -- "Вот, -- люди хвастают, -- вся тварь нам на служенье!"
   (При чем откармливают гуся -- на съеденье).
   А гусь откормленный ответит им: "Ага!
   Я птица важная, мне -- человек -- слуга!"
   Смешон и жалок гусь в хвастливом самомненьи;
   Но люди, думая, что "все -- для одного",
   А не "один -- для всех" -- похожи на него...
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
  
   Безгрешным был наш род; убийств ему не надо
   Для пропитания, забавы и наряда.
   Был у него один, для всех открытый, храм --
   Высокий, вечный лес. Оттуда к небесам

-- 201 --

   Хвалебный гимн Творцу вселенной возносился;
   Там Богу всех живых, Единому, молился
   Всех тварей, одаренных жизнью дружный клир.
   Пред алтарем нетленным, не залитым кровью,
   Стоял первосвященник, вдохновлен любовью,
   Чист, беспорочен, свят, -- молясь за Божий мир.
   Благие Небеса, завет свой совершая,
   Благословляли все, равно всех охраняя.
   И человек признал законом для себя:
   Всем править на земле, -- жалея и любя...
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
  
   Похожи ль на него, вы -- правнуки-злодеи, --
   Внимающие стонам, воплям и слезам
   И половину тварей Божьих, не жалея,
   Ведущие на смерть, на бойню к мясникам?
   Убийцы, палачи вам родственной породы,
   Обманщики своей вы матери-Природы!
   Враги жестокие, забывшие закон
   Благой и вечный! Знайте, непреложен он:
   В убийстве каждом скрыто тайное отмщенье;
   Болезнь, зараза, смерть грозят за преступленье;
   Кровь съеденных зверей разбудит похоть, страсть,
   И гнев, и ненависть. Узнает род проклятый
   Чужой горячей крови пагубную власть,
   И "кровожадные" восстанут брат на брата!..
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Кто первый был, внушивший царствам покоренным
   И жалким темным душам, в рабство обращенным,
   Бессмысленную веру в злой обман его:
   Что "все сотворено для одного?"
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   И Суеверие увидело богов,
   Живущих на горах, сходящих с облаков,
   Роящихся во тьме кромешной под землею,
   Тамъ -- злых, здесь -- добрых, -- в ссоре меж собою;
   Страх создал воинство рогатое чертей,

-- 202 --

   Надежда -- гениев, -- хранителей людей --
   И целый рой богов, -- жестоких, сладострастных,
   Несправедливых, гневных, мстительных, ужасных, --
   Богов, придуманных трусливыми рабами
   По образу владык своих, тиранов злых,
   Чтоб в страхе задрожали и тираны сами
   И поклонялись им и веровали в них...
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   И полилася кровь безвинная зверей
   На жертвенный костер, на мрамор алтарей;
   Жестокий бог огня просил иного мира:
   И кровь людей дымилась пред лицом кумира,
   И гром небесный стал орудием богов,
   И стрелы молнии сражали их врагов.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Ягненок, жадностью твоею обреченный
   На пытку лютую, в мгновенье смертной муки
   Глядит тебе в глаза, невинный, изумленный,
   И лижет ласково тебе, убийце, руки!..
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
  

------*------

Отрывок из поэмы "Виндзорский лес".

  
   Смотрите, на опушке леса за кустами
   Вспорхнул фазан и машет яркими крылами,
   И, -- жизнерадостный, -- взлетает высоко.
   Но радость коротка... Он ранен; глубоко
   Растерзанную грудь прожгла дробинка злая;
   Трепещет, бьется он и, кровью истекая.
   На землю падает.
   Погибла красота
   Веселых, ясных глаз с пурпурными бровями,
   И крыльев огненных, и пышного хвоста,

-- 203 --

   Сиявшего на солнце радуги цветами.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Со стаей чутких гончих по полям
   Гоняются они по снутанным следам
   За робким зайцем. Псов натравленная стая
   Давно уж научилась у людей
   Губить себе подобных, слабых, убивая
   Без всякой жалости товарищей-зверей.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Зимой охотник бродит в рощах оголенных,
   Где скрылись горлицы на ветках, убеленных
   Блестящим инеем, где изредка бекас
   Вспорхнет над кочками замерзшего болота.
   Курок ружья взведен, прищурен меткий глаз. --
   Морозный воздух дрогнул... Началась охота.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Забавы ради бьет губительный свинец
   Над вереском сухим кружащуюся пташку:
   И жаворонок звонкий, -- летних дней певец, --
   Порой, не кончив песни, падает, бедняжка.
  

------*------

-- 204 --

Гэй.

Пифагор и крестьянин.

  
   Встал рано на заре великий Пифагор,
   Обычной думою высокой пробужденный,
   И, чтобы подышать прохладой благовонной
   Сияющего утра, вышел на простор
   Полей цветущих. Вдаль, природу созерцая,
   Глядел он, восхищенный мира красотой,
   И, сам не зная как, на хутор небольшой
   Нечаянно забрел. На лестнице высокой
   Стоял хозяин сам и что-то прибивал
   С таким усердием, что ветхий дом дрожал...
   Стук громкий молотка услышав издалека,
   Мудрец крестьянина окликнул: "Милый друг,
   Какая у тебя там спешная работа?"
   -- "А вот, -- сказал крестьянин, -- удалась охота:
   Мой лютый враг, злой коршун, не ушел от рук,
   Попался наконец! Не мало птица злая
   Сгубила кур моих, цыплят и индюшат;
   Вот я ее теперь на стенку прибиваю,
   Гвоздями крылья расправляю,
   На страх породе всей! Пусть поглядятъ
   Как их, воров, казнят!
   И будет у меня в курятнике спокойно".
   Мудрец сказал: "Ты прав, все хищники достойны
   Позорной казни... Но, -- подумай, милый мой, --
   Уж если кровожадность грех такой большой,
   Что хищной птице ты вменяешь в преступленье
   Твоих цыплят и кур безвинных истребленье, --
   Насколько же достойней казни человек?,
   Всепожирающий убийца безпощадный,
   Кровавым пиршеством позорящий свой век?
   Вотъ -- право сильного! Казня за злое дело,
   Всем хищникам в пример,

-- 205 --

   Ты коршуна убил, бесстыдный лицемер,
   А сам вчера цыплят зарезал на жаркое..."
   Крестьянин злобно крикнул: -- "Эк ты приравнял
   Людей и коршунов! Сам Бог нам право дал
   Господства над зверями; людям на служенье
   Все твари созданы; таков уж их удел,
   Чтоб человек их ел!"
   Мудрец сказал: "Всегда тиранов преступленья
   Оправдывает нагло гордость их и ложь.
   Но ты, пожалуйста, сознайся, друг мой милый,
   Что коршун на людей похож;
   Рука твоя его на стенку пригвоздила,
   Чтоб жрать цыплят тебе покойней было.
   Всем вам, -- большим ворам, -- чтобы привольней жить.
   Воришек надо бить!"
  

------*------

Из басни "Овчарка и волк".

  
   "Приятель, -- волк сказал, -- нас создала природа
   Зверями хищными, -- такая уж порода:
   Как с голоду живот
   Нам подведет,
   Кого попало мы хватаем
   И поневоле убиваем, --
   Ведь голод-то -- не тетка, -- знаешь сам!
   Но если вправду ты так жалостлив к стадам,
   Им искренно желаешь счастья и спасенья,
   То повтори твои благие наставленья
   Хозяевам овец, обжорам-господам.
   Мне -- волку -- изредка барашек попадется
   Один-другой;
   А десять тысяч их ведется на убой
   И добрым людям достается!
   Врагов открытых злее, -- полагаю я, --
   Коварные друзья!"
  

------*------

-- 206 --

Овцы и кабан.

  
   Покорная овца безвинно умирала
   На бойне под ножом кровавым мясника,
   А стадо робкое безропотно стояло,
   На смерть ужасную смотря издалека,
   И очереди ждало.
   Свирепый боров дикий мимо проходил
   И злобно насмехался и дразнил
   Дрожащее, беспомощное стадо: --
   "Вот бьют вас, подлых трусов. Так и надо!
   А вы тут топчетесь в пыли, разиня рот,
   Любуетесь -- как ловко шкуру он дерет
   С такого же, как вы, безмозглого барана,
   Как окровавленной рукой он -- ваш злодей --
   На части рубит, режет ваших жен, детей?
   Отмщенья просят их зияющие раны,
   Их кровь безвинная к вам громко вопиет, --
   А вы -- ни с места?! Трусы, глупый, рабский род!"
   Старик-баран сказал: "Что лаешься напрасно?
   Чем виноваты мы? Наш кроткий род таков,
   Что нет у нас клыков;
   Но мы пред нашей смертью лютой и ужасной
   Глядим в глаза врагов
   И знаем, умирая: в каждом злом деяньи
   Есть злу -- возмездие, насилью -- воздаянье;
   На этих самых бойнях, где нас бьют,
   В кровавых лоскутках бараньей кожи смрадной
   Враги жестокие найдут
   Орудья казни беспощадной, --
   Двух грозных мстителей людской породе всей:
   Пергамент -- для судебных кляузных писаний,
   Раздоров, пререканий,
   И звонкий барабан, зовущий в "поле браней",
   Ведущий в смертный бой озлобленных людей.
   Давно сторицею отмстили за барана --
   Пергаменты да барабаны!"

------*------

-- 207 --

Философ и фазаны.

  
   Плененный музыкой веселых, голосистых
   Лесных певцов, бродил он меж дерев тенистых
   Прохладной рощи. Птичьи голоса
   В зеленой темной чаще звонко раздавались,
   В ветвях перекликались
   И дружно уносились в небеса.
   Но разом затихали песни, щебетанье,
   Когда он подходил. Крылатые созданья
   Испуганно взлетали, прятались в кустах;
   И соловей смолкал, и звери все бежали,
   Завидевши его. "Чем мы их запугали?
   Как ненавидят нас!.. Откуда этот страх?
   Неужто всем зверям внушила мать-природа
   Бояться человеческого рода?"
   Так думал про себя гуляющий мудрец.
   И вдруг, как бы в ответ, раздался за кустами
   Неясный говор, шорох; тихими шагами
   Мудрец подкрался; там сидел фазан-отец,
   Неопытных птенцов усердно поучая:
   -- "В лесу, -- шептал он им, -- вы проживете век
   Беспечно, радостно в тени ветвей порхая.
   Но знайте: всех зверей опасней -- человек.
   Он всяких ястребов и коршунов страшнее.
   Не подлетайте к людям! Мудрости отца
   Поверьте, помните, что все они -- злодеи
   Неблагодарные! Вот, например, овца
   Им век свой служит; в шерсть свою одела
   Она их голое, беспомощное тело.
   И что ж?.. Они овец на смрадных бойнях бьют.
   У бедных пчел они безжалостно берут
   Все, что накоплено тяжелыми трудами:
   И мед и воск, -- все грабят, продают,
   И род пчелиный губят алчными руками.
   Да всех злодейств людей и счесть я не берусь!
   Мала ли разве дань, какую платит гусь?

-- 208 --

   Для процветание и блага их науки
   Из крыльев собственных он перья дал им в руки.
   А где же благодарность гусю от людей?
   Писали перьями -- и жарили гусей!"
  

------*------

Из басни "Двор Смерти".

  
   Все добивались старшинства,
   Все хвастались, свои заслуги и права
   Пред властелином -- Смертью излагали;
   И в ожидании решенья замолчали,
   Когда с престола раздались слова:
   -- "А где же доктора? Заслуги их огромны:
   Они побольше всех вас сделали вреда.
   Ни одного здесь нет? Достойнейшие -- скромны,
   Известно, -- как всегда!..
   За их отсутствием пускай Невоздержанье
   Получит по заслугам воздаянье;
   Оно, -- спокон веков, -- страшнейший враг людей,
   Набивший золотом карманы их врачей.
   А вы от притязаний ваших откажитесь,
   Подагра. Лихорадка, -- все вы, господа,
   Невоздержанию -- в подметки не годитесь!
   Оно -- мой лучший друг, в нем миру -- вся беда;
   Оно -- людских пиров веселый гость желанный
   И тайно губит всех не гаданно, не жданно;
   Ему -- по праву старшинство:
   Вы все -- на службе у него!"
  

------*------

-- 209 --

Перси Шелли.

Из поэмы "Королева Мэб".

  
   "А вот и он, -- мудреное созданье, --
   Загадка-человек! Он, больше всех других,
   Способный познавать и высшие страданья,
   И радость высшую мечтаний неземных;
   Он, -- в чьей душе сменялись быстро ощущенья,
   Кипели, клокотали мощною волной,
   Будя в нем лучшие природные влеченья;
   Он -- бывший бременем и славою земной --
   В изменчивом движеньи жизни мировой;
   Он первый, -- в постепенном общем возрожденьи,
   Служил его успехам сердцем и умом;
   И каждый новый шаг вперед, на путь спасенья,
   Глубокими чертами отражался в нем".
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
  
   Смотри, вот он, прекрасный, чистый, непорочный
   Душой и телом. Он красою безупречной,
   Нетленною возвысил красоту земли;
   К нему, блаженному теперь, со дня рожденья,
   В согретую любовью душу низошли
   Желанья чистые, благие вдохновенья;
   Его, -- с надеждою и верою святой
   Стремящегося вечно к благам высшим, новым,
   Для добродетельных сердец всегда готовым
   В неистощимой, общей житнице земной, --
   Всепобеждающею силой одарила
   Мысль бесконечная. И не страшится он
   Ни тьмы забвения, ни седины времен,
   Ни мрака вечного зияющей могилы.
   Бывало человек бесследно исчезал,
   Как мимолетное и смутное виденье,

-- 210 --

   С лица земли родной; теперь на ней он стал
   Бессмертным!
   Не зарежет он без сожаленья
   Ягненка жалкого, смотрящего с мольбой
   Глазами кроткими и ждущего пощады;
   И труп, истерзанный и кровью залитой,
   Не пожирает, -- помня: "Убивать не надо;
   И всем, нарушившим святой любви закон,
   Кровь неповинных жертв отмстит за преступленье;
   Заразой неизбежной, ядовитой, тленья
   Убийца кровожадный будет поражен;
   В сердцах немилосердных, кровью оскверненных,
   Ее карающая, пагубная власть
   Родит пороки все, разнуздывает страсть,
   И ненависть, и злобу в душах исступленных;
   Зародыши болезней, горя, нищеты
   И смерти, -- вместе с нею людям привиты!"
   Не губит он теперь жестокою рукою
   Крылатых жителей своих родных лесов;
   И смело к небесам иевучею душою
   Возносятся они; и нет у них врагов.
   Никто не знает страха. Властелин державный
   Всего живущего жестокий скипетр свой
   С презрением отбросил, и теперь как равный
   Меж равными привет.
   И счастие зарей.
   И знание благими, кроткими лучами
   Утешена, согрета наконец земля;
   Благословенно все: и воды и поля, --
   Благоволение и мир под небесами!
   Там -- воздержанием была побеждена
   Болезнь, последствие позорных наслаждений;
   Здесь -- миром кончена последняя война
   Страстей с Рассудком. Общее стремленье
   Существ, освобожденных от оков былых:
   "Трудиться друг для друга", -- чтоб в делах земных
   Род человеческий, свободный, благодарный,
   Склонялся лишь пред властью Разума одной,
   Добывшей Истину, как камень лучезарный,

-- 211 --

   Из тайных рудников. сокрытых вечной тьмой,
   И в дар земле принесшей это украшенье.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
  
   Счастливица-земля, -- небес осуществленье,
   Небес, куда стремилось столько душ людских,
   Возвышенных и чистых! Подвигов святых --
   Святая цель и край обетованный,
   Всем человечеством предвиденный, желанный!
   Безгрешных чистых духов радостный приют,
   Где нет бессилия, печали и паденья,
   Куда ни скорбь, ни смерть, ни нужды не зайдут, --
   Счастливица-земля, -- небес осуществленье!
  
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Ты гению являлась в вдохновенных снах.
   Неясным предвкушеньем счастья услаждая,
   Надежд осуществимых корни утверждая,
   И воплощая грезу светлую в сердцах.
   Ты -- пристань Мира и Любви. Покой сердечный
   Нашла душа достигших до тебя людей, --
   Участников живой работы бесконечной,
   Создавшей совершенство красоты твоей!"
  

------*------

Из поэмы "Восстание Ислама".

  
   Братья, мы свободны! В вышине небесной
   Звезды заблестели красотой чудесной;
   А под небом рдеют спелые плоды;
   Зелены, душисты темные сады;
   Ветерочек веет над землей, волнуя
   Мимолетным вздохом жатву золотую.
   Дремлет зверь и птица сладким мирным сном
   И царит святая тишина кругом.
   Спите мирно, звери! Вас, -- детей природы, --
   Старший брат не губит, как в былые годы;
   На пирах не льется свежей крови яд;

-- 212 --

   Не восходит к небу смрадный дым и чад,
   Кровопийц в злодействах наших обвиняя
   И прося пощады. И зараза злая
   Нас не оскверняет; не царит в сердцах
   Ни тоска, ни злоба, ни безумный страх.
   Все земные твари в нас нашли защиту,
   Приютились ближе, -- радостны и сыты;
   Весело порхает хор лесных певцов;
   Дружно льются песни выше облаков;
   Вся земля оделась красотою вечной.
   Такова работа мысли бесконечной.
   Братски потрудились: пахарь, и поэт,
   И мудрец-ученый; всюду -- радость, свет.
   В городах и селах не слыхать проклятья
   И голодных стона. Мы свободны, братья!
  

------*------

Песня.

(Из "Освобожденного Прометея").

  
   Волшебною песнью твоей очарована,
   Душа моя -- словно челнок заколдованный --
   Плывет по ее серебристой волне
   В дремоте счастливой. И грезится мне,
   Что ты, добрый гений, крылами лучистыми
   Челнок осеняешь и правишь рулем;
   Что вечно плывем мы, -- навеки вдвоем, --
   А воздух звучит ветерками душистыми
   И вторит той песне. Плывем в берегах
   Реки быстротечной. Кругом на горах
   Цветущие рощи шумят заповедные;
   В тени их звучит твоя песня победная.
   И вот обняла, подхватила волна
   Певучая душу; восторга полна,
   Лечу я, с твоею душой неразлучная,
   По морю мелодий в даль сладкозвучную;
   А ты, в вышине, в светлом царстве чудес,

-- 213 --

   Где льются предвечные звуки небес,
   Расправил блестящие крылья могучие.
   На всех парусах полетели мы вновь.
   Вот берег желанный; там дышит любовь
   В ласкающем воздухе, в кротком дыхании
   Весеннего ветра, в волне голубой,
   В гармонии чудной и вечной слияние
   Спокойного неба с цветущей землей.
  

------*------

Западному ветру.

  
   Западный ветер, дыханье могучее
   Осени! Ты, чьею силой незримою
   Мертвые листья, как духи, гонимые
   Злым чародеем, проносятся тучею,
   Тленьем постигнутой, мрачной толпой
   Кружатся в воздухе, вихрю покорные,
   Красные, желтые, бледные, черные,
   Как привидений испуганный рой.
   Ты, семена разносящий крылатые
   К зимним постелям, где мраком объятые
   Спят они крепко суровой зимой,
   Как мертвецы под могильной плитой,
   Долго, пока протрубят пробуждение
   Сонной земле твои братья весенние:
   Почки бутоны раскроют душистые;
   И разнесется дыханье их чистое,
   Их аромат плодотворный, живой,
   Горы и долы наполнив собой.
   Дух-охранитель и Дух разрушения,
   Дух вездесущий, услыши моление!
  
   Ты, чьим теченьем под высью лазурною
   Тучи, несущие громы и молнии,
   Гордые вечной свободой своей,
   Сорваны взрывом дыхание бурного,
   Словно как листья поблекшие, дольние

-- 214 --

   С неба и моря сплетенных ветвей;
   Ты, разметавший над зыбью морей,
   В синей дали горизонта туманного,
   Вверх, до зенита небес лучезарного,
   Кудри блестящие бурь наступающих,
   Словно как косы Менад, потрясающих
   Бешено-буйно своей головой,
   В пляске рассыплются светлой волной;
   Ты, заунывная песнь погребальная.
   Песнь над умершего года могилою
   В ночь, когда ты всемогущею силою
   Сдвинешь над новой гробницей печальною
   В мрачные своды туманы безбрежные,
   Дождь и мятели угрюмые, снежные, --
   Дух-охранитель и Дух разрушения,
   Дух вездесущий, услыши моление!
  
   Ты, Средиземного моря прекрасную
   Гладь пробудивший от летнего сна
   В тихом заливе, где неги полна
   Дремлет спокойно лазурь ее ясная
   И -- убаюканной шумом течения,
   Грезятся в сонных волнах отражения
   Башен высоких и старых дворцов,
   Все потонувшие в бархате мхов,
   В зелени темной, в гирляндах цветов;
   Ты, перед чьею стоною победною
   Воды Атлантики, мутной пучиною
   Вмиг расступаясь, мешаются с тиною,
   С илом глубокого, мрачного дна,
   Где, зная голос твой, поросли бледные
   В страхе дрожат, и трепещет волна, --
   Дух-охранитель и Дух разрушения,
   Дух вездесущий, услыши моление!
  
   Если бы в мощном твоем дуновении
   Мог я носиться как листья осенние;
   Если бы был я морскою волной,
   Облаком легким, летящим с тобой;
   Еслиб я мог, как в дни детства прелестные,

-- 215 --

   Быть твоим спутником, -- смелой мечтой
   Быстро нестись за тобой в поднебесную,
   Бег обгоняя стремительный твой, --
   Я не дерзнул бы на это моление,
   Просьбой не смел бы тебя утруждать, --
   В горькой нужде моей помощь подать;
   Но... я упал на колючие тернии;
   Кровь моя льется из множества ран.
   О, подними меня, дух-великан,
   Как поднимаешь ты листья летучие,
   Облако быстрое, волны кипучие!.
   Давит, гнетет меня цепью железною
   Ноша тяжелая, жизнь бесполезная;
   Скованы мысли, желанья, мечты;
   Скован я, -- гордый и смелый, -- как ты!
  
   Сделай меня своей лирой унылою,
   Пой во мне так же, как в чаще лесов;
   Я не боюся потери листов!
   Чудных гармоний волшебною силою
   Будут звучать мои песни осенние,
   Скорбные, милые песни последние...
   Будь во мне, пламенный, грозный и дикий,
   Мною будь, буйный, свободный, великий!
   И разнеси мои песни могучие
   Так же, как листьев бушующий рой,
   По свету белому!.. Страстные, жгучие,
   Жизнь возродят они ранней весной.
   Вещее слово и мысль вдохновенную
   Яркими искрами в мраке рассей
   И раздувай это пламя священное
   Мощным дыханием в сердце людей!
   Весть пробужденья, трубой громогласною
   Ты прозвучи над уснувшей землей!
   Ветер! подул ты суровой зимой, --
   Значит, весна недалеко прекрасная!
  

------*------

-- 216 --

Озимандия.

  
   Громадный памятник, былых времен святыня,
   Стоит в волнах песков безбережной пустыни:
   Две каменных ноги, высокий пьедестал,
   Полуразрушенный; а рядом в прах упал
   Безногий истукан с разбитой головою.
   В лице, воссозданном искусною рукою,
   В холодных, дышащих презрением чертах,
   В усмешке злобной и надменной на устах,
   Застыли жившие в жестоком сердце страсти,
   Сияет торжество несокрушимой власти.
   На пьедестале надпись гордая гласит:
   -- "Я -- ОзимЮндия. Я -- царь царей. -- великий.
   Вот рук моих дела! Завидуйте, владыки!"
   И все безжизненно. все пусто, все молчит
   Кругом него. Пустыня стелется немая,
   Осколки прошлого песками засыпая.
  

------*------

-- 217 --

Теннисон.

Спасенный.

(Повесть в стихах).

I

  
   В гряде утесов серых -- котловина
   Прибоем вырыта, а в ней -- несок
   И вечно-бурных волн седая пена,
   Как желтый, шитый серебром ковер,
   Далеко стелются. Повыше приютилась
   Рыбацкая слободка между скал.
   Вокруг убогой, ветхой колокольни,
   За верфью, кровли красные домов
   Столпились тесно в кучу, словно стадо
   Вокруг седого пастуха; от церкви
   Прямая улица ползет наверх
   К высокой башне мельницы крылатой;
   За мельницей орешник молодой
   Разросся шапкой круглой и кудрявой,
   А выше -- в небе бледно-голубом,
   Под дымкою тумана синеватой --
   Равнины и холмы...
   Лет сто назад
   На побережьи том играли дети,
   Подросточки, с соседних трех дворов:
   Филипп -- сын мельника, Андрей Бобыль --
   Сын бедного погибшего матроса,
   Да чудная малютка Анна --
   Любимица и гордость всей слободки.
   Как весело им было! Как привольно!
   Игрушек сколько было там у них!
   Все море синее им надарило:
   И камушки-ракушки всех цветов,

-- 218 --

   И старый якорь с ржавыми концами,
   И свернутый канат, и сеть, и лодка
   С пробитым дном, -- чудесные игрушки,
   Каких не сыщешь в лавках городских!
   Там всякий день из влажного песку
   Ребята пироги пекли на-славу --
   И строили себе дворцы и замки;
   Прилив, отлив -- все было им забавой;
   То вслед они бежали за волной,
   То резвая волна их догоняла;
   И под скалою, в маленькой пещерке,
   Они играли: "будто это дом",
   Где Анна уж всегда была "хозяйкой",
   А мальчики, поочередно, роль
   "Хозяина" и "мужа" исполняли,
   И ссорились из-за "жены" порой;
   Частенько доходило и до драки.
   "Моя жена! Мой дом! -- кричал Андрей.
   Сжимая кулачонки. -- Убирайся!" --
   "Ан врешь! Сегодня очередь моя!
   Сам убирайся! Мие быть нынче мужем!" --
   В слезах. весь красный, буйствовал Филипп.
   Но был Андрей сильней -- и спор решался
   Всегда не в пользу мельникова сына;
   В бессильном гневе горько плакал он
   И уходил, ворча: -- "Ты злой, ты гадкий..."
   Тогда малютка Анна их мирила:
   "Филипп, не плачь!.. Андрей, чего дерешься?
   Разделим дом вот этак, пополам...
   Пусть будто я и там и тут -- хозяйка,
   Жена обоих будто... Хорошо?.."
   На этом и мирились мальчуганы,
   И дружно продолжалась их игра.
  
   Когда же миновали годы детства,
   Как вешняя румяная заря,
   И солнце жизни жаркими лучами
   По-новому согрело их сердца, --
   Их дружба детская переродилась
   В любовь. И оба парня замуж взять

-- 219 --

   Хотели Анну; для обоих стала
   Без милой девушки и жизнь не в жизнь.
   Филипп был робок; тайно, втихомолку
   Ее любил он; а Андрей Бобыль,
   Напротив, радостно открши ей душу,
   Признался, -- и пошел на заработки,
   И трудовые весело копил
   На собственаую лодку, на хозяйство,
   На будущее гнездышко для Анны.
   Она его ждала, его любила, --
   Хоть и казалось, что она дружней,
   Приветней, ласковей с Филиппом бедным,
   Чем с ним.
   Андрею счастье повезло
   Во всем; и скоро не было на побережьи
   Удачливей, смелее рыбака
   И лучшого товарища в беде,
   В бою неравном с грозными волнами.
   Он поступил матросом на корабль
   Купеческий, год целый был в отлучке,
   Стал моряком вполне; бросался в воду
   Три раза, жизни не щадя своей.
   И три души, в пучине погибавших,
   От лютой смерти спас.
   И был почет
   Ему за это. Добрым, честным парнем
   Его считали все и уважали.
   Пошел Андрею двадцать первый год.
   Когда вернулся он с хорошим заработком
   И собственную лодку снарядил,
   И хату выстроил для милой Анны
   На полгоре, в том переулке узком,
   Что к мельнице от берега взбирался.
   Раз осенью, в день праздничный, пошла
   Вся молодежь слободки по орехи
   В зеленый лес шумливою гурьбой,
   С корзинками, мешками, коробьями,
   Со смехом, песнями. Один Филипп
   От сверстников своих в тот день отстал;
   Он при больном отце остался дома,

-- 220 --

   А под вечер собрался было в лес,
   Да увидал, взбираясь на пригорок,
   Что на опушке самой, там, в тени
   Орешника, на мураве душистой,
   Сидит Андрей счастливец рядом с Анной,
   Так близко-близко... Руки их сплелись,
   И серые глаза его сияют,
   Что звезды, и лицо горит зарей;
   Она к нему склонилась, побледнела...
   Целуются... -- "Ну, значит, порешили,
   Поладили!.."
   И застонал Филипп,
   Как стонет раненый ножом смертельно,
   И скрылся, не замеченный никем,
   В лесном овраге, в самой темной чаще.
   Там долго он лежал; потом домой
   Пришел -- навек один с своей тоскою:
   И было на душе его в тот час
   Черней и холодней осенней ночи...
   А те сыграли свадьбу. Зазвонили
   В честь молодых на старой колокольне
   Так радостно во все колокола,
   Что и седая грозная волна,
   Казалось всем, под этот звон плясала.
  
   И радостно мелькнули для Андрея
   И для его хозяйки молодой
   Семь лучших лет, -- семь лет любви, согласья
   И честного, свободного труда.
   Двух деток дал им Бог: родилась дочка,
   А после и сынишка -- весь в отца,
   Утеха Анны в дни отлучек мужа,
   Когда ловил он рыбу в бурном море
   И ездил продавать живой товар.
   Отлично шла его торговля; всем
   На много миль кругом по побережью,
   И даже там, за синими холмами,
   В домах господских и на дальних рынках,
   Знаком был этот богатырь рыбак

-- 221 --

   С лицом открытым, смелым, загорелым,
   Его лошадка, белая как лунь,
   И самодельная плетеная повозка;
   Знаком был свежий запах океана,
   Широкого простора, вольной воли,
   Который он с собою привозил.

II

  
   Но на восьмом году -- все изменилось
   (Непрочно человеческое счастье!..), --
   Не гаданно, не жданно вдруг беда
   Нагрянула на бедного Андрея:
   В соседнем порте, далеко от дома,
   Свалившись с мачты, ногу он сломал,
   Был поднят замертво, разбитый, чуть живой;
   И вот, пока с трудом он поправлялся,
   Хозяйство врозь пошло, работа стала;
   У Анны в то же время родился
   Еще ребенок -- мальчик, но больной,
   Худой и бледный, -- не жилец на свете,
   А горькая забота и обуза
   Для матери, да лишний рот в семье.
   Лежал Андрей, безпомощный и слабый,
   В лубках, прикованный к постели
   Болезнью тяжкой, у чужих людей,
   В чужом углу; и, словно страшный сон,
   Нужда и нищета, семье любимой
   Грозившая, все грезились ему,
   Покоя не давали по ночам:
   Не справиться ему теперь с бедой!
   "Пропало все... Пойдет хозяйство прахом...
   И Анне милой, дорогой голубке,
   Придется побираться Христа ради,
   А деткам горемычным -- голодать..."
   Терзалось и рвалось на части сердце.
   Упал он духом, возроптал на Бога,
   На горькую судьбу.
   Но про его несчастье
   Узнал купец -- хозяин корабля,

-- 222 --

   Тот самый, у кого служил он прежде,
   И, навестив его, утешил сразу: --
   "Ты, друг Андрей, не вешай головы,
   А поправляйся, набирайся силы.
   Поправишься, -- поедем-ка со мною
   Опять в Китай; на нашем корабле
   Есть место для тебя; мне нужен кормчий,
   Хороший, опытный; тебя я знаю, --
   Ты верный человек; поедешь, что ль?
   Мы подождем тебя".
   И согласился
   Андрей сейчас на это предложенье;
   Блеснул ему надежды новый луч:
   "Вот, -- думал он, -- негаданное счастье!
   Устрою все делишки, развяжусь, --
   На скопленное жалованье там
   Китайского товару накуплю,
   Вернусь домой, продам здесь с барышом...
   Но, уезжая, с чем оставить Анну
   И ребятишек? Вот еще загвоздка!"
   Заныло снова у Андрея сердце,
   "Неужто ж отказаться от поездки,
   Счастливый случай пропустить, и биться,
   Как рыба Рб лед, вечно, из-за хлеба?.."
   Он думал, долго думал и решил:
   Взять у хозяина задатку малость,
   Да лодку и рыбацкие все снасти
   Продать... "Что будешь делать! Хоть и жаль
   Кормилицу-то лодочку мою, --
   Продам ее; куплю на эти деньги
   Товару кой-какого мелочного,
   Да и открою лавочку в слободке,
   Пусть Анна там торгует без меня
   И кормится, пока я не вернусь".
   Так ладно все решил он в голове.
   Пока лежал больной, так все обдумал
   Умно и ловко... Но когда домой,
   Поправившись, вернулся, и ему
   На встречу бросилась бедняжка Анна
   С больным малюткой сыном на руках,

-- 223 --

   Когда она, вся бледная, припала
   С безумным криком радости, в слезах,
   К нему на грудь и замерла от счастья,
   Когда ее и худенького крошку
   Он обнял разом и к себе прижал, --
   Страшна ему разлука показалась.
   И он не в силах был жене сказать,
   Что место получил на корабле
   И порешил ее с детьми покинуть,
   Отправиться надолго в дальний путь.
   Он разговор об этом отложил
   На завтра, чтоб не огорчилась Анна.
   И вот настало "завтра".
   С первых слов
   Андрея о поездке, в сердце Анны
   Кольнуло что-то. Чуяло оно
   Недоброе. И в жизни первый раз
   Она не покорилась воле мужа,
   А спорила, просила, умоляла.
   Ломая руки, чтоб не уезжал,
   Не покидал ее и деток малых:
   И слезы горькие ее душили,
   Стояли в умоляющих глазах,
   Когда она с тоской ему твердила:
   -- "Не уезжай, Андрей, не уезжай!
   На что нам деньги, барыши, богатство?
   Мы были счастливы с тобой и так...
   Андрей! Ведь от добра добра не ищут.
   А разве плохо нам с тобой живется?
   Теперь опять здоров ты, слава Богу, --
   Потерянное время наверстаем
   И не придется нам сидеть без хлеба...
   Да если б и пришлось?.. С тобой вдвоем
   Мне и нужда нисколько не страшна...
   Я все снесу! Поверь ты мне, родной,
   Не в деньгах счастье!.. Чует ретивое,
   Что едешь ты себе и мне на горе!.."
   Не знал тогда Андрей, насколько Анна
   Была права; никак не мог понять
   То, что она так чутко понимала

-- 224 --

   Душою безкорыстною и чистой, --
   Святую правду слов ее простых:
   "Поверь ты мне, родной, -- не в деньгах счастье!.."
   Он твердо был уверен, что устроит
   Поездкой этою прочней судьбу семьи;
   И стал он на своем и порешил:
   -- "Уеду!" --
   Анна замолчала и поникла
   Уныло головой, глотая слезы.
   И началися сборы. Продал лодку --
   Кормилицу Андрей, купил товару,
   И в первой, чистой горнице устроил
   Прилавок, шкаф и гладенькие полки, --
   Все сам, заботливой и ловкою рукой.
   Стук молотка и визг пилы по дому
   Пошел и в сердце Анны отдавался
   Тоскливо и уныло, больно так,
   Как будто для нее сосновый гроб
   Сколачивал Андрей...
   Настало утро
   Последнее; настал жестокий день
   Разлуки. Бодрый, смелый и спокойный,
   Андрей прощался с плачущей женой,
   Лаская, утешая как ребенка:
   -- "Вернусь я скоро!.. Мы и не заметим,
   Как год пройдет... И много красных дней
   Мы проживем еще с тобою, Анна...
   Потерпим малость, а за то потом
   Тебе и деткам будет хорошо...
   Для вас же еду я, пойми: для вас!..
   А ты люби меня и жди, родная,
   Не забывай... Да береги ребят..."
   Он наклонился к люльке, где лежал
   Больной сынишка, и, ее тихонько
   Покачивая, молвил: -- "Береги
   Вот малыша-то, Анна, пуще глазу,
   Жалчей он всех, храни его Господь!..
   Вишь, плохонький какой... Живи, малыш!
   Я, брат, тебе гостинца привезу
   Заморского... Смотри, дождись отца, --

-- 225 --

   Расти большой... Ну, полно плакать, Анна,
   Ведь не покойника ты провожаешь...
   Поговори со мною напоследок..."
   Она была не в силах говорить;
   В отчаяньи немом и словно как во сне,
   Она и слушала его и не слыхала,
   А сердце ей твердило: "Не вернется".
   -- "Пора! -- сказал Андрей. -- Пора! Прощайте!"
   Поцеловал, благословил детей,
   Испуганно смотревших на него
   Большими удивленными глазами,
   И крепко обнял плачущую Анну
   В последний раз могучею рукою
   И долго прижимал к груди широкой.
   Она хотела было разбудить
   Малютку спящего; Андрей сказал: -- "Не надо!"
   И сонного его поцеловал;
   А Анна с бледненькой головки сына
   Отрезала волос кудрявых прядку
   И отдала Андрею.
   Он схватил
   Свою котомку и, махнув рукой,
   Пошел из дома к морю без оглядки.
   От счастья прошлого ему на память
   Осталась только прядка золотая..

III

  
   Давно, давно корабль исчез из глаз,
   А Анна все на берегу стояла,
   Все провожала взглядом парус белый;
   Он ей вдали мерещился, сквозь слезы,
   Над темными волнами...
   А потом
   Она пришла домой, себя не помня,
   Заплаканная вся, как будто с похорон
   Андрея...
   Потянулись дни за днями
   Безрадостно, уныло; и хотя
   Хозяйничала Анна, и с детьми

-- 226 --

   Возилась, и товары отпускала, --
   Все делала, как приказал Андрей, --
   Но дело у нее не шло на лад;
   Она была совсем не мастерица
   Запрашивать, захваливать товар
   И покупателей заманивать к себе
   Приветным взглядом, бойким разговором;
   Когда с ней торговались -- уступала,
   Просили в долг -- стыдилась отказать;
   И собирать долги с соседок бедных
   Стыдилась тоже, -- жаль ей было их;
   Обмерить и обвесить -- не хотела;
   А это уж какая же торговля!
   Известно, не обманешь -- не продашь!
   С трудом она едва-едва сводила
   Концы с концами, чтобы кое-как
   Обуть, одеть и прокормить ребят;
   И все ждала известий от Андрея,
   И все их не было.
   Так целый год прошел.
   Меньшой ребенок все не поправлялся,
   Хирел день ото-дня, и, наконец,
   Нежданно, незаметно отлетела
   Его невинная душа, -- так тихо,
   Как пташка, заморенная в неволе,
   Когда ей дверцы клетки отворились...
  
   Все это время, с Анной заодно,
   Страдало сердце верное Филиппа.
   Хоть у нее он не бывал ни разу
   Со дня отъезда мужа, -- да и прежде,
   В счастливые года, бывал не часто, --
   Он все-таки любил ее, следил
   За нею издали и знал,
   Как плохо бедной ей теперь живется;
   Знал, что известий от Андрея нет,
   Что мальчик болен.
   И в тот тяжкий день,
   Когда она ребенка схоронила
   И отдала на гроб последний грош,

-- 227 --

   Филипп решил:
   "Мне надо к ней итти;
   Она совсем одна -- в нужде и в горе;
   Помочь ей надо, ласковое слово
   Сказать, утешить..."
   И Филипп пошел.
   Открыта лавочка была; уныло
   Смотрели с полок жалкие остатки
   Товара; за прилавком -- ни души.
   И в самом доме как в могиле:
   Ребята, видно, на дворе играли.
   Он постучал дрожащею рукой
   В дверь спальной. -- но никто не отозвался
   На стук его; тогда он заглянул
   В незапертую дверь, и сердце сжалось
   В груди его: он увидал. что Анна
   Сидит у маленькой пустой кроватки
   С изломанной игрушкою в руках
   И на нее потухшими глазами
   Глядит, -- застыла вся, окаменела
   В своей тоске, и ничего не слышит,
   Не видит. Подошел он, сел с ней рядом,
   Взял за руку, холодную как лед,
   И как умел, как подсказало сердце,
   Стал робко утешать. Он говорил: --
   "Не убивайся так, побереги себя
   Для деток бедных, Анна, для Андрея...
   Уж год прошел, -- теперь не долго ждать...
   Приедет он".
   Лишь только про Андрея
   Упомянул Филипп -- очнулась Анна;
   Посыпались из глаз потухших слезы,
   А горе словно отлегло от сердца.
   "Приедет?.. -- встрепенулася она. --
   Спасибо, друг, тебе на добром слове,
   А то не знаю, право, как и быть..." --
   "А вот, -- сказал Филипп и покраснел: --
   Ты не обидься, Анна, я принес
   Тебе пока деньжонок на хозяйство.
   Я знаю, выручка твоя плоха".

-- 228 --

   Он положил ей деньги на колени.
   -- "Возьми их, не побрезгай, сделай милость",
   Она, глотая слезы, отвернулась
   К стене и вспомнила, что нечем накормить
   Детей, когда придут они домой
   И есть попросят. А Филипп твердил:
   -- "Возьми... Ведь мы с Андреем не чужие,
   Да и с тобой росли, что брат с сестрой".
   Она взяла бумажки и хотела
   Сказать: "Спасибо, брат, Андрей отдаст", --
   Да голос порвался на полуслове,
   И разрыдалась бедная опять
   При мысли, что Андрей уж не вернется.
   Филиип заговорил с ней про детей,
   Чтобы отвлечь ее от мыслей черных:
   -- "Растут ребята... Надо бы учить.
   Послушай, Анна: присылай почаще
   Ты их на мельницу ко мне;
   Сад у меня хороший, дом большой,
   Лес близко, -- деткам будет там приволье;
   Я их и за указку присажу,
   И научу читать-писать -- всему,
   Что знаю сам. И мне забава будет;
   А то я там сижу один, как волк
   В своей берлоге. Скучно мне и пусто.
   Скажи, родная, будешь присылать?" --
   "Да, буду!" -- тихо отвечала Анна
   И крепко руку честную Филиппа
   Пожала на прощанье. Он ушел
   Довольный и счастливый в первый раз
   С тех пор, как Анна вышла за другого.

IV

  
   За годом год, прошло еще пять лет
   Со дня отъезда бедного Андрея;
   Он без вести пропал; о нем забыли.
   Пронесся было по слободке слух
   О том, что, возвращаясь из Китая,
   Большой купеческий корабль "Удача"

-- 229 --

   (Тот, на котором кормчим был Андрей)
   Погиб со всем товаром и с людьми
   В далеком море, и никто не спасся.
   Поверила той вести вся слободка,
   Поахали соседки и соседи
   Над участью вдовы Андрея и сирот,
   Потолковали малость и замолкли.
   Но Анна не поверила, -- ждала.
   Безумное отчаянье сменялось
   В ее душе несбыточной надеждой;
   Она вся истомилась, извелась,
   И коротала молодость свою
   В унынии, в напрасных ожиданьях,
   В тоске о прошлых, невозвратных днях.
   Нужды она не знала: верный друг
   Филипп заботился о ней и детях,
   Как о родной семье. Он не ходил
   К ним в дом, встречался с Анной очень редко,
   Но Аннино хозяйство шло исправно,
   Благодаря ему; он всем, чем мог,
   Ей помогал; а детки живмя-жили
   На мельнице; он их ласкал, учил,
   И баловал, и сказывал им сказки,
   И помаленьку наставлял на ум,
   И приучал к работе, -- словом, был
   Для них вторым отцом. Да и не знали
   Они другого. Смутно, как во сне,
   Припоминался им порою "тот отец",
   По ком их мать так плачет день и ночь,
   И жаль его им было; а любили
   Они всем сердцем "своего" Филиппа;
   Они его прозвали: "батя-Филь",
   Хозяйничали в доме у него,
   Делили с ним все радости свои
   И маленькие беды-неудачи;
   И праздник без него им был не в праздник.
   Давно уж все соседи наблюдали
   За Анной и Филиппом, -- ждали свадьбы,
   Про дружбу их чесали языки
   И удивлялись: "Что ж это за притча?

-- 230 --

   Детей жалеет, любит как своих,
   И в ней души не чает, -- это видно:
   Ведь шила-то в мешке не утаишь, --
   Что ж он не женится?"
   -- "Дурак он, что ли?
   На что ему жениться? Велика корысть --
   Вдова с двумя детьми!.."
   -- "Найдет почище, --
   Такой-то молодец и богатей...
   А утешать вдову без свадьбы можно!"
   Такие речи услыхал Филипп.
   Он побелел с досады и обиды
   За Анну; стал печальней и мрачней
   С тех пор; и даже дети замечали,
   Какой он хмурый, бледный и худой,
   И думали: "Чем нам утешить батю?"
  
   Вот как-то осеныо они вбежали,
   Веселые, и обняли его,
   Повиснули на шее с двух сторон,
   Заговорили разом: "Батя-Филь!
   Мы за тобой... Пойдем, пойдем сейчас!
   Мы тут орехи рвем, и мама с нами!
   Орехов -- страсть! Корзинку захвати...
   А маму притащили мы силком.
   Она все плачет, -- скучная такая...
   Ты, батя-Филь, развеселишь ее?"
   Обрадовался Филь; пошел с детьми.
   -- "Поговорю я с ней, покончим дело, --
   Чего нам ждать... Чего мы врозь живем?
   Один конец!.. Посватаюсь сейчас..."
  
   Сидела Анна на опушке леса,
   Вся бледная как смерть, -- глядела вдаль.
   Все старое припомнилось Филиппу;
   И подошел он к ней, и ласково спросил:
   -- "Устала, Анна?.." --
   "Нет... А так... взгрустнулось...
   Я это место помню..." -- и вздохнула.
   -- " И я...а -- сказал Филипп; присел с ней рядом

-- 231 --

   И призадумался. Ребята убежали;
   Их голоса из чащи доносились,
   Как щебетанье стаи птиц веселых.
   Заговорила Анна:
   "Филь, скажи,
   Когда и где "Удача" затонула?
   Ты это верно знаешь? Ты справлялся?.."
   Филипп махнул рукой:
   -- "Пропал корабль!..
   Эх, Анна, что об этом толковать!
   Пронал совсем, с людьми... А где? -- Бог весть!
   Никто домой с "Удачи" не вернулся, --
   Шесть лет -- седьмой пошел. Чего же ждать,
   Напрасно убиваться?.. Слушай, Анна,
   Что я надумал... Много я терпел,
   Молчал я долго, а теперь скажу
   Всю правду, все, что в сердце наболело...
   Он умер, а мы -- живы. Мы должны
   И думать о живом. Ведь жизнь -- одна.
   Грешно губить ее в тоске, без пользы
   Себе и людям... Анна, надо жить!
   И я хочу, чтоб ты жила, родная,
   Чтоб заживо себя не хоронила,
   Чтоб деткам нашим было хорошо...
   И я прошу тебя... Скажи мне, Анна:
   Пойдешь ты замуж за меня? Скажи,
   Реши мою судьбу... Хоть не теперь,
   Когда-нибудь, -- пойдешь?.. Я ждать привык...
   Сама назначишь день..." --
   "Господь с тобою, Филь! --
   Сказала Анна, словно испугавшись,
   И слезы покатились в три ручья
   По бледному прекрасному лицу: --
   Какая я теперь тебе невеста?
   Какая буду я тебе жена,
   Когда я не могу забыть Андрея,
   Когда душа с ним вместе умерла?..
   Жизнь потонула вместе с ним, пойми..."
   Филипп отер ей слезы, как ребенку,
   Прижал ее к себе и молвил тихо:

-- 232 --

   -- "Ты, Анна, только пожалей меня,
   Своих детей, и всех, кому нужна
   Твоя любовь, и ласка, и забота...
   Мы станем помогать друг другу жить,
   А бедная душа твоя воскреснет...
   Что ж?.. Пожалеешь?.. Ну, я буду ждать..."
   Он сам заплакал.
   Воротились дети
   И очень рассердились на Филиппа:
   "Хорош ты, батя! Нечего сказать!..
   Ведь мы тебя как доброго просили
   Утешить мамку и развеселить, --
   А ты сам плачешь!.. А еще большой!"
   Филипп пришел домой совсем счастливый:
   Он знал, что Анна за него пойдет.
   Но Анна долго не решалась,
   И целый длинный год еще прошел
   В напрасных ожиданьях -- для нее,
   В тоске по ней -- для бедного Филиппа.
   Не жаловался он, -- умел молчать
   И ждать; но все печальнее, мрачнее
   Глядели робкие его глаза
   При встрече с Анной, и немой вопрос,
   Застывший в них: "Когда же, наконец,
   Меня ты пожалеешь?.." -- без ответа
   Не мог остаться.
   Сжалилась она.
   Зимой сыграли свадьбу. Зазвонили
   Опять колокола в честь молодых
   На серой обветшалой колокольне;
   Филипп в свой одинокий, скучный дом
   Переселил любимую семью;
   И замолчали злые языки
   Соседок-сплетниц. Счастлив был Филипп;
   А Анна понемногу оживала,
   Согретая его любовью верной,
   Как смятые грозою, непогодой
   Цветы степные под лучами солнца.
   Но иногда, вдруг, вовсе без причин,
   Ей становилось жутко, больно, страшно;

-- 233 --

   Вся вздрогнет, побелеет...
   -- "Что с тобою?
   Ты нездорова?" -- спрашивал Филипп.
   Она очнется, скажет: "Нет... Я так...
   Я ничего, Филипп... Не беспокойся". --
   И скрыть старается невольный страх:
   Она боялась, что Андрей вернется.

V

  
   А в это время далекР --
   На Тихом океане буря выла,
   И по волнам громадным шел корабль
   (Вез в Англию товары из Китая,
   Как бедная погибшая "Удача"),
   И волны, как скорлупкой, им играли;
   Противный ветер сбил его с пути,
   Трепал и рвал жестоко паруса,
   И мачты гнул, и гнал, все гнал куда-то
   В неведомое море. Люди в страхе
   Метались, как безумные, рыдали,
   Молились, думая, что смерть пришла,
   Что завтрашней зари им не увидеть.
   Но вот затихла буря, стал корабль,
   Вздохнули люди, занялась заря,
   И кормчий увидал, что близко берег.
   Неведомый, пустынный, но прекрасный,
   Над гладью моря солнцем озаренный,
   Вдруг выплыл из тумана, засверкал,
   Что изумруд в окладе золотом,
   Зеленый и цветущий островок.
  
   Пристал к нему корабль, чтоб отдохнуть
   От бури и водою запастись
   Да починить попорченные снасти.
   Ожившие матросы загалдели,
   Засуетились; берег огласился
   Веселым шумом голосов людских,
   И зазвенел топор в глуши цветущей;
   Кто рвал орехи, дикие плоды,

-- 234 --

   Кто разводил огонь, а кто пошел
   К ручьям студеным, в чащу -- наудачу.
   И набрели матросы на пещеру,
   Похожую как будто на жилье.
   И вдруг из темноты навстречу к ним
   Выходит человек в лохмотьях грязных,
   Полуистлевших на иссохшем теле,
   С измученным, болезненным лицом,
   С седою длинной-длинной бородою
   И гривою всклокоченных волос.
   Матросы закричали: "Привиденье!" --
   И в суеверном ужасе назад
   Пустились все бегом. Он их догнал,
   Глядел на них безумными глазами,
   И плакал, и смеялся детским смехом,
   И что-то непонятное мычал,
   Хватая их дрожащими руками.
   Тогда -- кто похрабрей остановился;
   Увидели, что это человек
   Живой, не призрак; стали понимать
   Его слова... -- "Ребята, он земляк!
   Он только, видно, не в своем уме
   От радости, что увидал людей!
   А говорит по-нашему!" -- кричали
   Матросы. Рады были все. И вот
   Пришел в себя несчастный понемногу,
   И рассказал бессвязно, кто он был,
   И как на острове тут очутился
   И прожил много лет. Он был -- Андрей Бобыль...
   В ту ночь, когда "Удача" погибала,
   И все спастись старались, кто как мог,
   И всех глотала жадная пучина,
   Андрей с двумя товарищами плыл,
   Цепляясь за обломки корабля,
   Не видя в темноте, куда плывет.
   И выбросило их, полуживых,
   На этот берег. И они тут жили,
   Втроем сначала, а потом те двое
   Хворали лихорадкой долго-долго
   И умерли, один вслед за другим.

-- 235 --

   -- "Я их похоронил, там, под горою ..
   И вот один остался. Счет годам
   Я потерял давно, -- сказал уныло
   Андрей. -- Не знаю... Десять лет, должно быть,
   А то и больше, как уехал я.
   Мне было... Сколько?.. Двадцать-девять? Нет,
   Нет, меньше! Я теперь уж не припомню.
   Вот борода как отросла с тех пор,
   И черная была, теперь -- седая.
   Здесь нет зимы совсем, и не поймешь,
   Как год проходит. Не узнают дома!
   И Анна не узнает! Анна, там, --
   Жена, -- осталась дома. Не пускала
   Она меня, просила: "Не гонись
   За барышом, Андрей, не в деньгах счастье!"
   А я уехал... Да!.. Была семья
   Там у меня... Была, была, была..."
   Он закачал седою головой,
   Закрыл лицо руками, замолчал.
   Рыданья надрывали грудь больную.
   Всем стало жаль Андрея-горемыку,
   И многие заплакали кругом,
   Своих детей и жен приноминая.
   Старик-матрос сказал:
   -- "Уж, видно, Богу
   Ты нужен, брат, еще на этом свете.
   Он, наш Отец, тебя здесь уберег
   И нас сюда привел тебе на помощь.
   Его святая воля!"
   И вздохнул
   Старик глубоко, поглядел на небо
   И рукавом своей фуфайки грубой
   Смахнул слезу с сурового лица.
   Андрей приподнял голову, светло
   И радостно взглянул на старика
   И повторил: -- "Его святая воля!
   Да, видно, нужен... Был со мной Отец,
   Во мне самом, в душе моей Он был,
   Когда я тут один и день и ночь
   Ждал паруса и вдаль глядел напрасно.

-- 236 --

   Он мне помог дождаться дня спасенья!"
   И приняли Андрея на корабль,
   Одели кое-как и повезли
   С собой на родину. Не меньше года
   Пришлось им плыть; корабль был плох,
   Пережидать погоду надо было
   И снасти починять не раз, не два.
   Андрей, когда к нему вернулись силы,
   Стал помогать товарищам, чем мог,
   Свою тоску в работе коротал;
   Но трудно, все же трудно было ждать, --
   Душа вся истомилась:
   "Все ли живы?
   Увижу ли?"
   В октябрьский ясный день
   Корабль причалил к берегам родным.
   Сложились все товарищи-матросы,
   Собрали для Андрея денег на дорогу,
   Простились, проводили. Он пошел.
   От порта было далеко до дома...
   "До дома!.. Есть ли дом-то у меня?
   Увижу ль их? Быть может, никого
   Давно в живых уж нет?"
   И шел Андрей
   Знакомым берегом, себя не помня,
   Ни с кем не говоря, три дня, три ночи,
   Без устали, почти не отдыхая;
   Чем ближе к дому -- больше замирало
   Измученное сердце, больно билось,
   Как молотом стучало.
   "Вот она,
   Вот, наконец, слободка! Вот скала,
   Пещерка наша, где бывало Анна
   Играла с нами... Уцелело все!
   И якорь, и канат, и лодка тут, --
   Все, все -- как было!"
   Он пошел быстрей
   Наверх по улице. Встречались люди, --
   Он их не видел, и не узнавали
   Они его. "Вот дом! Вон он стоит!

-- 237 --

   Увижу всех сейчас..." --
   И побежал...
   Остановилось сердце и упало,
   Дух замер...
   Наглухо забиты
   Все ставни были, на дверях замРк,
   К окну билет приклеен: "Продается".
   Ему хотелось крикнуть: где ж они?
   Бежать, искать, расспрашивать соседей,
   Но он стоял на месте и молчал.
   Он знал заранее ответ, боялся
   Его услышать: "С голоду пропали,
   Давно их нет на свете!" Или... или...
   Еще страшней: "Жена тебя забыла, --
   Она живет с другим".
   И он, шатаясь
   И спотыкаясь, как мертвецки-пьяный,
   Весь бледный. -- краше в гроб кладут, --
   Побрел неверными шагами вниз.
   Там, смутно помнил он, заезжий двор,
   Пристанище матросов бесприютных...
   А люди говорили вслед ему: --
   "Ишь, старый пес, как в будни нализался!"

VI

  
   С трудом Андрей добрался до ночлега;
   Ему на встречу вышла Марья Лэн,
   Болтливая и добрая старуха,
   Хозяйка постоялого двора.
   Андрей спросил себе постель и лег,
   И не признала Марья Лэн его,
   Хоть часто с ним на пристани встречалась,
   И любовалась на него бывало,
   Когда он мимо дома проходил.
   Теперь она пришельца пожалела,
   Подумала: "Не здешний, -- издалека
   Идет, бедняга, -- вишь, как загорел,
   Что твой товар сапожный... И чуднР!
   Не то чтоб стар -- а весь седой...

-- 238 --

   Должно быть, с горя поседел, сердечный!"
   Андрей впотьмах, с открытыми глазами,
   Всю ночь лежал в тяжелом забытье,
   Без мысли, без движенья, весь разбитый,
   Пришибленный. И утром -- встать не мог.
   Увидела хозяйка, что он болен,
   И принялась ходить за ним усердно,
   Развлечь его стараясь болтовней
   И про свои дела и про чужие.
   Хоть он и не расспрашивал ее,
   Она ему дня за два рассказала
   Все сплетни и все новости слободки, --
   Кто умер, кто женился, кто уехал,
   Кто беден, кто богат, кто с кем живет,
   И, между прочим, -- про корабль "Удачу",
   Про смерть ужасную Андрея-рыбака,
   Про мельника и про его жену.
   И слово-за-слово узнал Андрей
   Все, что случилось дома без него.
   Он слушал. Помертвевшее лицо
   Его не выдало. Не догадалась
   Старуха добрая, как страшно больно
   Она своим рассказом бередила
   Истерзанную, любящую душу.
   -- "Да!.. Вот судьба! Послал Господь ей счастье
   За простоту ее, за все терпенье!.. --
   Закончила она рассказ про Анну. --
   Дом -- чаша полная, живут -- что голубки,
   В любви, в совете... Детки -- загляденье,
   И не надышится на них Филипп,
   И незаметно вовсе, что чужие...
   А дочку, сироту Андрея, что пропал,
   Уж скоро замуж отдавать пора...
   Красавица -- вся в мать, и тоже Анной
   Ее зовут... Сынок -- тот весь в отца
   В покойного, -- такой же молодец.
   Да, жаль его! Пропал Андрей, пропал...
   Я помню как сейчас -- бывало, он идет
   Высокий, статный, белый да румяный...
   Не даром Анна плакала семь лет, --

-- 239 --

   Все думали: помрет... А вот жива,
   Четвертого ребенка Бог послал,
   Грудной еще... Уж как Филипп был рад!
   Да! Так-то, так-то, милый человек, --
   Не знаешь, где найдешь, где потеряешь!..
   Ты что же так дрожишь? Озноб напал?
   Чайку не хочешь ли?.. Вот я сейчас!"
   Ушла старуха. А Андрей в подушку
   Зарыл седую голову свою,
   Чтоб заглушить рыданья. Уж давно
   Рвались они из наболевшей груди.
   -- "Пропал Андрей, пропал!" -- стонал он глухо.
   Когда опять вошла к нему хозяйка, --
   Его палач невольный, -- он уж встал
   И на море сквозь тусклое окно
   Глядел задумчиво. А на лице
   Спокойном и холодном, словно камень,
   Уж не было следа горячих слез.
   Он думал: "Нет!.. Не стану им мешать,
   Не стану разорять гнездо чужое...
   И не пойду я к ней... И не увижу...
   Нет, не признЮюсь никому на свете,
   Кто я... Андрей пропал! Он умер. Нет его!
   А ты живи, живи, моя. голубка;
   Не бойся, -- не придет к тебе мертвец,
   Утопленник тебя не напугает...
   Я вытерплю всю пытку до конца.
   Господь поможет мне и силу даст!"
   -- "Тебе получше? Ну, и слава Богу! --
   Сказала весело ему старуха. --
   Вот выпей чаю, милый, на здоровье
   Да поболтаем... Как тебя зовут?
   Откуда ты? Я все спросить боялась...
   Такой ты страшный был, когда пришел".
   Немного дрогнул голос у Андрея,
   Когда он отвечал: "На что тебе?
   Пришел я издалёка, тетка Марья...
   И здесь -- я всем чужой. Нет у меня
   Ни имени ни роду... Называй
   Меня как хочешь... Все равно... хоть Марком"

-- 240 --

   (Он вспомнил имя одного матроса,
   Который утонул).
   Поверила старуха
   И более расспрашивать не стала.
   Где ж было ей узнать Андрея-рыбака
   В несчастном этом, -- сгорбленном, седом,
   Измученном, оборванном бродяге?
   Никто на слободе и не заметил,
   Что возвратился и живет Андрей
   В углу у Марьи Лэн.
   О том, чем жить,
   Он и не думал вовсе. Руки у него
   Остались прежние -- к работе всякой
   Привычные; он сети ловко плел,
   Он был столяр и плотник, и бочар,
   И мог всегда найти себе работу
   На пристани, где руки были нужны;
   Да много ли и надо одному?
   Но как он ни крепился, все тоска
   Гнетущая его одолевала:
   Свилась в его груди змеей холодной
   И грызла и сосала день-деньской
   Больное сердце. "Хоть бы раз взглянуть
   Мне на нее... Полюбоваться
   На деток и увериться, увидеть,
   Что счастливы они... Неужто ж мне
   И этого нельзя?"
   Настал ноябрь;
   Длиннее и тоскливей дни тянулись;
   Под окнами ревело и стонало
   Бушующее море, ветер выл;
   Андрей плел сети; и все те же думы
   Все неотвязчивей кружились в голове,
   На миг ему покоя не давая:
   "Взглянуть, хоть раз взглянуть!"
   Осилила тоска Андрея. Он пошел туда,
   Где вся его душа, все мысли жили
   С тех пор, как он вернулся.
   Вечер был,

-- 241 --

   Огни приветно в окнах загорались,
   И, как сквозь дымку, видно было все,
   Что делалось в домах. Почти везде
   Сбирали ужинать хозяйки; хлопотали
   У котелков, похлебку разливали
   Голодным ребятишкам и мужьям.
   Потерянное счастье вспоминая,
   Глядел Андрей и тяжело вздыхал,
   И шел с трудом, карабкаясь наверх,
   По улице пустой. "Где ж дом Филиппа?
   Как будто в старину он ближе был...
   Он крайний, палисадник на пустырь
   Выходит сзади дома. Вот, он самый!.."
   Но с улицы все окна были темны,
   Завешены. Андрей пошел кругом;
   С той стороны одно окно светилось
   Большое, ясное...
   Он, задыхаясь
   И ничего не помня, перелез
   Через забор и замер за кустами...
   Окно казалось яркою картиной
   В громадной черной раме.
   Все там были.
   В уютной комнате, блестящей чистотой,
   У камелька, товарищ детских лет,
   Веселый, пополневший и румяный,
   Филипп сидел с ребенком на коленях;
   А рядом дочь-красавица стояла,
   Большая, стройная, -- "вторая Анна".
   Она на ленточку колечко привязала
   И забавляла им меньшого брата;
   Ребенок пробовал схватить крльцо,
   Ручонкой пухлою за ним тянулся,
   И не умел; и все они смеялись.
   А Анна убирала со стола
   И весело болтала с старшим сыном.
   Немного изменились и поблекли
   Прекрасные черты любимого лица,
   Но взгляд все тот же был, улыбка -- та же.

-- 242 --

   В холодной темноте осенней мглы
   Картина,. полная тепла и света,
   Любви и счастья, -- молнии быстрей
   Блеснула перед жадными глазами
   Андрея, мертвеца живого, мужа
   Чужой жены, отца чужих детей, --
   И молнии быстрей его прожгла,
   Сразила...
   Он сдержал безумный крик
   Невыносимой, острой боли в сердце,
   И, крадучись как вор, опять пробрался
   Из сада на пустырь и там упал,
   Изнемогая в скорби непосильной,
   В отчаянной борьбе с самим собой.
   "Они мои, мои!.. За что?.. Зачем
   От их любви я должен отказаться?"
   И он припал лицом к сырой земле
   И стал молиться: "Помоги, Отец!
   Нет сил перенести!.. Страшнее смерти
   Разлука с ними... Не оставь меня!
   Не дай мне сделать зло, Отец благий,
   И не введи меня во искушенье!..
   Ты, кто мне был опорой и защитой,
   Кто мне тогда, на острове, сказал:
   "Терпи и жди!" -- Господь мой и Спаситель,
   Дай силы до конца терпеть, молчать,
   Отречься от себя для счастья их...
   Навек, навек отречься..."
   Он очнулся
   Один, впотьмах, в своем сыром углу.
   Тогда в душе его знакомый голос
   Опять сказал: "Терпи и жди, Андрей,
   И Я тебя спасу!"

VII

  
   Андрей решился
   Дожить у Марьи Лэн в каморке темной
   Свой век безрадостный и одинокий
   И больше не видать своей семьи.

-- 243 --

   "Не нужен я, не нужен никому!..
   Там -- жил один, а здесь -- умру один!"
  
   Поутру он спросил у Марьи Лэн:
   -- "Скажи мне, тетка Марья, -- эта Анна,
   Жена Филиппа... Помнишь, ты о ней
   Рассказывала мне?.. Она спокойна?..
   И счастлива совсем?.. И не боится,
   Что к ней вернуться может первый муж?"
   Сказала Марья: "Как ей быть спокойной!
   Как не бояться, милый человек!
   Никто Андрея мертвым не видал;
   Известно -- и не верится, что помер,
   И боязно бедняжке Анне... Вот
   Когда бы к ней пришел бывалый человек;
   Ну, вот хоть ты бы, дядя Марк, к примеру,
   И рассказал, что видел труп Андрея, --
   Тогда бы успокоилась она..."
   Поникнув головой, с улыбкой горькой,
   Замолк Андрей и думал:
   "Потерпи, Родная! Скоро "дядя Марк" умрет;
   В последний час тебя он успокоит,
   Узнаешь все!.."
   И стал он смерти ждать,
   С сознанием исполненного долга,
   С надеждой терпеливой и покорной,
   Как паруса ждал у моря когда-то
   На острове далеком.
   Но теперь
   Он не был одинок. Он жил с людьми
   Внизу, на пристани, где он поденно
   Работал, снаряжал чужие лодки
   И барки разгружал или чинил;
   Кругом него толпились бедняки,
   Босые, нищие -- такие же, как он;
   К старухе Марье Лэн по вечерам
   Матросы приходили на ночлег,
   Внучата малые погреться забегали,
   Ходила дочь -- убогая вдова,

-- 244 --

   Ходили жалкие какия-то соседки, --
   Кто хлеба, кто муки взаймы просил,
   А кто рассказывал, как впрах разбилась
   Вчерашней ночью лодка рыбака
   Соседа: "Сам чуть-чуть не утонул,
   Едва спасли... А пятеро ребят..."
   И увидал Андрей чужое горе,
   Нужду чужую, увидал людей,
   Страдающих, беспомощных, забитых,
   Всех тех, кого не замечал он прежде,
   Когда, спеша в свой дом, в свою семью,
   Шел равнодушно мимо них, чужих;
   Когда заботы о жене и детях,
   Торговля, хлопоты о барышах
   Всю жизнь его собою наполняли
   И заслоняли все.
   Он увидал --
   И в душу, ждавшую уныло смерти,
   Как в мрачную темницу светлый луч,
   Прокралась жалость, и любовь, и жизнь
   В ней разбудила.
   Спас его Господь.
   Глаза его открылись. И он понял,
   Что он не лишний, не живой мертвец,
   Что не одним своим он нужен здесь,
   В страдающем и темном этом мире, --
   И новую семью себе нашел,
   Нашел кого любить, кого жалеть,
   Кому отдать свою живую душу:
   И братьев, и сестер, и деток малых.
   И вся большая новая семья
   Седого дядю Марка полюбила.
   И был он счастлив. Отлегла от сердца
   Змея-тоска. Светло и ясно стало
   Его лицо. Когда по вечерам
   Он сети плел, а добрая хозяйка
   Бессвязные рассказы заводила
   О новостях слободки и порой
   Упоминала о житье-бытье
   На мельнице, "о сиротах Андрея", --

-- 245 --

   Рассказы эти уж не растравляли
   Тяжелых ран: они совсем закрылись.
   Без зависти он издали глядел
   На счастие своей жены с Филиппом
   И любовался им, как делом рук своих.
   Он счастлив был, когда внучата Марьи
   Его облепят, называя "дедом",
   Теребят бороду его седую,
   И просят научить их сети плесть
   И сказки сказывать. Он счастлив был,
   Когда мирил подравшихся матросов;
   Побитых, слабых -- грудью заслонял;
   На пристани работал за больных
   И отдавал свой скудный заработок
   Или совал последний медный грош
   В холодную протянутую руку.
   Он счастлив был, когда, во время бури,
   Заслышав крик зловещий: "Помогите!" --
   Скликал народ, садился в лодку первый
   И первый шел на рукопашный бой
   С клокочущей, чудовищной волною,
   Спеша на помощь к брату-человеку.
   Он счастлив был -- счастливей, чем Филипп
   В своем уютном, светлом, теплом доме,
   У камелька, с любимого женой,
   Играющим ребенком на коленях
   И старшими красавцами-детьми...
   И смертный час застал его таким
   Счастливым.
   Простудился он, спасая
   С другими смельчаками, ночью зимней,
   Людей с разбитой, затонувшей барки,
   И слег, и был без памяти три дня,
   Три ночи. На четвертый день, очнувшись,
   Он громко крикнул Марью Лэн. Старуха
   Вошла и села у его постели.
   Андрей казался бодрым и спокойным,
   Хотя осунулось его худое
   И бледное, как воск, лицо; глаза горели

-- 246 --

   Зловещим блеском; губы запеклись.
   "Что, дядя Марк, получше ли тебе?" --
   Спросила Марья.
   Он ответил тихо:
   -- "Старуха, слушай... Смерть моя пришла...
   Послушай, Марья... Тайну перед смертью
   Хочу тебе поверить... Только ты...
   Прошу тебя, родная... Дай мне слово,
   Что ты меня не выдашь никому,
   Пока меня в могилу не зароют...
   Не выдашь?.. Говори?.." --
   "Не выдам, милый,
   Скажи, что надо..."
   -- "Помнишь, тетка Марья,
   Ты рассказала мне, что эта... Анна...
   Жена Филиппа рада бы была
   Узнать наверно от кого-нибудь,
   Кто видел труп... что умер первый муж,
   Андрей Бобыль... Ты помнишь, говорила:
   "Тогда бы успокоилась она". --
   "Да, да... А что? Ты, верно, знал его?
   Ты видел?"
I -- "Нет... Я сам -- Андрей Бобыль,
   А завтра, может-быть, я буду трупом:
   Тогда пойди и успокой жену!" --
   "Господь с тобой! ты бредишь, дядя Марк!
   Ты? Ты -- Андрей Бобыль?.. Не может быть!
   Андрей был выше на две головы...
   Я помню... Как же..."
   -- "Я -- Андрей Бобыль;
   Меня согнуло горе, тетка Марья!" --
   Спокойно перебил ее Андрей,
   И рассказал все то, что с ним случилось.
   Старуха Марья плакала навзрыд,
   Бежать хотела за детьми, за Анной,
   К соседям. Но Андрей остановил
   Ее: -- "Не надо. Ты мне обещала...
   Дай мне договорить... Скажи ты Анне,
   Что я ее любил, любил всю жизнь...
   Скажи, что я их всех благословляю:

-- 247 --

   Филиппа, и ее, и деток... всех...
   А где внучата наши? Кликни их!
   Взглянуть на них хочу... Нет, лучше не зови;
   Не надо... Испугаются, пожалуй...
   Всех, всех благословляю и люблю!.."
   Он ослабел; потом метаться
   И бредить стал опять, -- потом затих
   И спал, казалось всем, спокойно.
   Заглядывали в двери бедняки
   Соседи, -- новая семья Андрея,
   Молились, плакали.
   Так ночь нрошла.
   А на заре, когда румяный луч
   В окошко тусклое каморки заглянул
   И заиграл на бледном лбу больного
   И жесткую постель позолотил, --
   Андрей вскочил. Пригрезился ему
   Вдали корабль в безбрежном море света,
   Он протянул к нему худые руки,
   С восторженным, сияющим лицом,
   И крикнул: -- "Парус, парус!.. Я спасен!.."
   Корабль все приближался... Ближе, ближе...
   "Андрей!" -- позвал с кормы знакомый голос.
   -- "Здесь!" -- умирая отвечал Андрей.
  

------*------

-- 248 --

Эдвин Арнольд.

Восточные сказания.

I

Грех Бен-Азара.

  
   Однажды Бен-Азар -- "Друг Божий", -- по прозванью,
   Великий патриарх и праотец святой
   Прогневал Господа, -- есть древнее сказанье:
   К палаткам праотца, вечернею порой,
   Подъехал старый путник, жаждой истомленный.
   Уже два дня в пустыне раскаленной,
   В волнах песков сыпучих, бедствовал старик;
   Глаза его слезились, губы почернели,
   Ворочался с трудом запекшийся язык:
   -- "Воды... напиться дайте!.." -- мог он еле-еле
   Сказать, подъехав к стану; а верблюд худой,
   Измученный, упал и, вытянувши шею,
   Казалось, издыхал.
   Когда кувшин с водой
   Студеной, блещущий живительной росой,
   Был подан страннику, -- он тотчас, -- сожалея
   Верблюда, -- позабыв, что сам два дня не пил,
   Сперва к усталому животному склонился
   И свежею водой заботливо омыл
   Ему глаза и рот, и горло промочил;
   Потом с молитвою усердной обратился
   На запад, -- к солнцу. Благодарный взгляд
   Он поднял с верою на пламенный закат
   И заходящему светилу возлиянье, --
   Обряд отцов своих, -- свершил.
   Тогда лишь сам

-- 249 --

   Напиться собрался; но к жаждущим устам
   Он не успел кувшин поднесть...
   В негодованьи,
   Ревнитель правой веры, Бен-Азар
   Сказал рабам:
   -- "Отнять кувшин с водою
   У нечестивого! Он, скверною рукою,
   Молясь на запад, вылил Божий дар!
   Он солнцу кланялся, -- не истиниому Богу!
   Так пусть воды моей не пьет неверный пес!"
   Послушались рабы и выполнили строго
   Хозяина приказ...
   Но кто-то вновь поднес
   К губам страдальца чашу с влагою живою;
   И жадно к ней приник он бледной головою...
   -- "Кто повеление мое нарушить смел?.." --
   Воскликнул Бен-Азар, взглянул -- и обомлел,
   И понял -- "Кто"...
   Посланник светлый рая
   Язычника поил, крылами осеняя,
   И лучезарною десницей обнимал.
   Язычник пил; рабы глядели в изумленьи
   И в ужасе немом на светлое виденье...
   И вот посланник кроткий праотцу вещал:
   "Друг Милосердного! Прогневал ты Владыку.
   Молись, да не зачтет тебе твой грех великий!
   Знай, что язычнику Всеведущий простил
   Неведенье его. Он -- праведней, чем ты.
   Знай, -- увидал Господь с небесной высоты,
   Как, о себе забыв, верблюда он поил,
   Как был он милосерд к скотине бессловесной,
   Как к небу возносил он благодарный взгляд
   И как, в неведеньи; молился на закат;
   Знай, -- ту молитву к солнцу принял Царь небесный,
   Творец и Повелитель неба и светил,
   Создатель всеблагой восхода и заката!..
   А ты не пожалел страдающего брата, --
   Ты, Бен-Азар, "Друг Божий", Бога оскорбил!"
   Виденье скрылося... А патриарх смиренно
   К ногам язычника главою сокрушенной

-- 250 --

   Припал и со слезами жгучими молил:
   -- "Прости мне, праведник, как Бог тебя простил!"
  

------*------

II

Раб Гассана.

  
   Роскошно пирует Гассан-Бен-Али;
   К нему все старейшины в гости пришли;
   Шатер его полон людей именитых,
   В одеждах шелками и золотом шитых;
   Как горный родник от весенних лучей,
   Веселием искрятся речи гостей.
  
   Подносит им кушанья раб молодой
   На блюде хрустальном, цены дорогой,
   Украшенном сплошь жемчугом-изумрудом;
   Но вдруг с драгоценным, сияющим блюдом
   Запнулся несчастный, упал второпях, --
   И чудо искусства рассыпалось впрах.
  
   Вскочили все гости: -- "Когда б он был мой, --
   Кричали они, -- так сейчас с головой
   Простился бы пес!" -- "Я мерзавца такого
   Повесил бы! Шкуру содрал бы с живого!"
   Гассан, словно грозная туча, молчал.
   И раб перед ним на колени упал.
  
   "Хозяин, помилуй!.. Писанъе гласит:
   "Блажен, кто в душе своей гнев укротит!" --
   Сказал он, в груди заглушая рыданья.
   Ответил Гассан: -- "Да! Я вспомнил
   Писанъе. Уж я не сержусь, от души отлегло!"
   И стало вновь ясно Гассана чело.
  
   "Хозяин! -- молил, припадая к ногам
   Гассана, невольник, -- написано там:
   "Прости виноватаг!" -- "Помню. Прощаю!" --

-- 251 --

   Ответил Гассан и, раба поднимая,
   С улыбкою руку ему протянул;
   К ней раб благодарный губами прильнул.
  
   "Хозяин! Да будет Господь наш с тобой!
   Он -- Бог милосердных и кротких душой,
   Бог милости, щедрости, правды и света;
   И щедрых Он любит! -- написано это!"
   -- "Ты кстати про "щедрых" напомнил, дружок
   Дарю тебе волю и мой кошелек".
  
   Потом Бен-Али обратился к гостям:
   -- "Вот бедный невольник напомнил всем нам
   Про вечную книгу. А строчка оттуда,
   Не правда ль, -- дороже разбитого блюда?
   Не правда ль, -- он славно его починил
   Словами, -- и волю свою заслужил?"
  

------*------

III

Два повеления.

  
   Вечный Престол окружая несметною, грозною Силой,
   Ждет повелений Аллаха посланников сонм легкокрылый;
   Молний быстрее вселенную всю облетая,
   Вмиг исполняется воля святая;
   Звездам на небе сияющим, моря пучине глубокой, --
   Близко, далеко. -- кудаб ни взглянуло всезрящее Око,
   Всюду относят посланники правды и Света
   Бога живого заветы.
   Голос предвечный воззвал: -- Джебраил!" -- и
   как грома раскаты
   В небе вечернем раздался: -- "Лети, мой наперсниккрылатый,
   Вниз, ко дворцу золотому царя Солимана;
   Он, -- удостоенный царского сана,
   Избранный мною, хранимый всечасно, возлюбленный мною,

-- 252 --

   Ныне готов позабыть час молитвы ко Господу-Богу;
   Вижу, -- любуется он на коней златогривых,
   Статных и дивно красивых,
   Не замечая, как солнце клониться ко западу стало;
   Ты, Джебраил, возвести ему: "Время молитвы настало!"
   Да не погибнет избранник под гневом Владыки, --
   Нужен народу правитель великий!..
   Стой, -- погоди еще!.. Вижу, на склоне горы Арафата
   Трудится тщетно день целый, от ранней зари до заката,
   С тяжкою ношей своей, муравей запоздалый, --
   Да не погибнет и малый:
   Он своему муравейнику нужен!.." И ангел, -- в молчаньи, --
   Молний быстрее исполнил Творца своего приказанья:
   Во-время стал на молитву избранник Аллаха,
   Полон смиренья и Божьего страха;
   И муравью запоздалому силу и жизнь возвратила
   И привела в муравейник могучая длань Джебраила...
   Так в необъятной вселенной, от края до края,
   Воля творится святая.
  

------*------

IV

Азраил.

  
   Индийский царевич, -- краса Индостана,
   Приехал к царю-мудрецу Солиману,
   Стремясь молодою душой вдохновенною
   Постигнуть все тайны небес сокровенные.
   И тихой вечерней порою с царем
   Сидел он, -- речам его вещим внимая,
   В премудрые притчи вникая, --
   В чертоге его золотом.
  
   А резвые джины, лукавые духи,
   Порхали как птицы, роились как мухи,

-- 253 --

   Кружились, жезлу Солимана послушные;
   И видел царевич их пляски воздушные
   И ждал от царя еще бРльших чудес;
   Как вдруг появился в чертоге, -- нежданный,
   Какой-то печальный и странный,
   Крылатый посланник небес.
  
   То был ангел смерти. С царевичем рядом
   Он встал и взглянул вопросительным взглядом;
   И мрачно глядели глаза удивленные,
   Как будто бы юноши видом смущенные.
   -- "Кто это?" -- тихонько царевич спросил.
   Ответил мудрец: "Ои людей исцелитель,
   И воли Отца исполнитель,
   А имя ему: Азраил!"
  
   -- "Мне страшно здесь!" -- молвил царевич бледнее. --
   Я смерти боюсь! Повели поскорее,
   Чтоб в Индию милую джины проворные,
   Твоей всемогущей деснице покорные,
   Сейчас же на крыльях меня отнесли".
   Махнула жезлом Солимана десница,
   И джины, как птиц вереница,
   С царевичем скрылись вдали.
  
   Тогда ангел смерти к царю обратился:
   -- "Ты видел, премудрый, как я удивился,
   Как в очи ему поглядел в изумлении,
   Найдя его здесь? Знай, что мне повеление:
   Сыскать его в Индии нынче дал Бог.
   Он там и умрет в золоченых палатах;
   Ты дал ему джинов крылатых,
   Чтоб взять его душу я мог".
  
   И с бледной улыбкою ангел печальный
   Сказал: "Мне пора! Он уж в Индии дальней!"
   Расправил широкие крылья могучие,
   По небу вечернему грозною тучею

-- 254 --

   Пронесся в сияньи последних лучей...
   На утро был найден царевич убитый,
   Застывшею кровью облитый,
   На мягкой постели своей.
  

------*------

Из поэмы "Свет- Азии".

Отрывок первый.

  
   Страдалица земля!.. Вся жизнь твоя -- обман;
   Все радости твои обращены в мученья;
   Твоим несчастным детям, пойманным в капкан,
   Приговоренным к смерти прежде их рожденья,
   Защиты нет ни в ком, -- нигде спасенья нет.
   В насмешку мне дана была душа живая
   И в ней зажжен любви животворящий свет...
   Цель нашей жизни -- смерть...
   Чья ж это шутка злая?
  
   Неужто создал Ты нарочно этот мир
   Отчаянья и смерти, -- Брама Вседержитель?
   И радует Тебя червей голодных пир,
   Костров и трупов смрад?.. Неужто Ты -- мучитель
   Всего живого? Ты -- установил закон
   Безжалостной борьбы, друг друга пожиранья?
   Ты видишь кровь и слезы, слышишь вопль и стон
   Молящихся Тебе беспомощных созданий
   И не поможешь им, Ты, -- всемогущий Бог?..
   Жесток и зол Ты, Брама!.. Я бы всем помог,
   И не было бы в мире смерти и страданий...
   Иль не всесилен Ты?.. Иль вовсе нет благих
   И праведных богов, достойных поклоненья?..
   Так Жалость и Любовь помогут вместо них,
   И человек укажет людям путь спасенья!
   Он должен быть. Он есть. Найду его для вас,
   Заблудшиеся братья! Ждите, -- близок час!
  

------*------

-- 255 --

Отрывок второй.

  
   -- "Жизнь моя -- вечный пир. День и ночь, -- ежечасно, --
   Блеска, роскоши, неги, веселья полна, --
   Без сознанья, без цели кружится она,
   Как невольниц моих хоровод сладострастный...
   Вереницею пестрой, блестящей волной,
   Предо мною мелькают часы наслажденья,
   Исчезая бесследно в пучине забвенья...
   Жизнь ли это?.. Не сон ли тревожный, пустой?
   Что он значит? Чем кончится? Есть ли разгадка
   Опьяняющих грез безпокойного сна?..
   Кто мне дал тебя, -- жизнь? Для чего ты дана?
   Отчего я, -- в дремоте томительно-сладкой,
   В этой пляске чарующей радостных дней,
   На безумно-веселом пиру сладострастья, --
   Не нашел для себя ни покоя ни счастья?..
  
   Для чего, -- там, -- далеко от жизни моей, --
   За решеткой того заповедного рая,
   Где дремлю я, -- царевич, всеобщий кумир, --
   Есть другой, безысходно-страдающий мир,
   Где неправда, и зло, и борьба роковая
   Называются: "жизнью"?.. Зачем мне сквозь сон
   Все мерещатся братьев далеких страданья?
   Отчего мне, -- сквозь песни, -- все слышны рыданья,
   Крики боли, глухой несмолкающий стон
   Непосильною мукой надорванной груди?
   Отчего я, -- сквозь рой опьяняющих грез, --
   Вижу -- море безбрежное крови и слез,
   Где беспомощно тонут несчастные люди?
   Отчего к ним душа моя рвется всегда
   И томится тоской непонятной и жгучей
   О неведомом мире? Чей голос могучий
   Призывает меня, посылает туда:
   "Встань, Сидарта -- сын Майи! Твое назначенье
   Не в дремоте, не в сладких бессмысленных снах,

-- 256 --

   Не на ложе любви, не на шумных пирах,
   Не в веселом и буйном хмелю наслажденья.
   Миру нужен спаситель! Проснись и ступай!
   Ждут тебя беззащитные, темные братья;
   Помоги им, открой им с любовью объятья, --
   И цель жизни найдешь ты! Иди -- и спасай!"
  

------*------

Отрывок третий.

  
   В мрачный храм бога Индры пришел вдохновенный
   Гаутами. Стояли брамины, толпою
   В белых ризах алтарь окружая священный
   И костер разводя, кровь животных рекою
   Орошала весь храм. Царь с блестящею свитой
   Там молился.
   На жертвенник, кровью залитый,
   Был возложен красивый козел длиннорогий,
   Крепко связанный, убранный пышно венками;
   Старший жрец возглашал над ним:
   "Грозные боги!
   Вот еще благолепная жертва пред вами, --
   За грехи Бимбасара-царя искупленье!
   На утеху вам, страшные, я всесожженью
   Предаю его мясо и кровь проливаю!.."
   И он поднял свой нож над протянутой глоткой.
   -- "Запрети ему, царь, запрети, умоляю!.." --
   Гаутами сказал, и десницею кроткой
   У брамина взяв нож из десницы кровавой,
   Узы жертвы распутал. Потом, -- величавый
   И спокойно-бесстрашный прошел меж жрецами
   " Прямо к царскому месту. Толпа расступилась,
   Все сердца покорял он мгновенно глазами,
   Где любовь бесконечная к людям светилась.
   "Кто ты, дивный?" -- спросил его царь в изумленьи,
   Преклоняясь пред ним и сойдя с возвышенья.

-- 257 --

   "Люди-братья! -- ответил учитель: внимайте!
   Правду вечную вам возвестит Гаутами.
   Жертв кровавых не надо Всевышнему -- знайте!
   Он вам ныне вещает моими устами:
   "Жизнь -- одна! Жизнь -- таинственный дар и священный,
   Дар прекрасный для всех, всем равно драгоценный.
   Отнимать ее -- грех неоплатно-великий
   Пред Дающим ее. Всеблагому не надо
   Вашей службы кровавой, бессмысленно дикой...
   Вы, жестокие, ждете от неба пощады?
   За злодейства вы просите блага, награды?..
   Если правда, что злы и безжалостны боги,
   Укротит ли их гнев ваш козел длиннорогий?
   Можно ль их подкупить этой жертвою лживой?
   Если ж правда, что боги добры, справедливы,
   То нужна ли им кровь на земле пролитая?
   Не противны ли храмы, где жертва живая
   Рвется, мучится, бьется у вас под ножами?..
  
   Верьте, братья, что милость предвечно богами
   Суждена милосердным. Одно назначенье
   Всем созданиям смертным: любя и жалея,
   Мирно жить друг для друга. И наше спасенье
   В кроткой жалости сильного к тем, кто слабее.
   Все мы здесь -- обреченные смерти и боли, --
   Все родня, все подвластны одной вечной Воле!.."
  
   Долго он говорил; разъяснял откровенья
   Древних книг и подвижников прежних ученья.
   И в устах вдохновенных былого заветы
   Озарялись сиянием нового света.
   -- "Если б вы захотели. -- сказал Гаутами, --
   Как земля наша скорбная стала б прекрасна!
   Как прекрасны и счастливы стали б вы сами,
   Если б жили с законом предвечным согласно, --
   Все живое щадили, любили, жалели,
   Не губили жестокой рукою напрасно,
   Только пищу бескровную, чистую ели;

-- 258 --

   Если б вы не считали убийство забавой,
   Душ и рук не грязнили охотой кровавой...
   Разве мало вам пищи дозволенной, чистой?
   Созревают на нивах хлеба золотые;
   Спеют ягоды сладкие в роще душистой;
   Осыпают деревья плоды наливные,
   И повсюду ключи бьют студеной водою...
   А вы губите жизнь безпощадной рукою?"
  
   И сердца отогрел он святою любовью.
   Устыдились брамины забрызганных кровью
   Рук жестоких и длинной одеждою белой
   Прикрывали их; старый алтарь закоптелый
   Был покинут; священный костер позабытый,
   Смрадным стынущим жиром и кровью залитый,
   Угасал. Гордый царь с головой преклоненной
   Слушал речи святого душой умиленной...
  
   А на утро гонцами царя громогласно
   Был и новый закон возвещен всенародно,
   Повсеместно:
   "Царю Бимбасара угодно:
   Да не будет в стране, его воле подвластной,
   Впредь убийства животных для жертвы кровавой;
   Да не льется невинная кровь беззаконно
   Ни для пищи, Дарующим жизнь воспрещенной,
   Ни для злой и жестокой напрасной забавы;
   И да ведает всякий под нашей державой:
   Жалость к тварям живым есть Небес повеленье.
   Жизнь -- одна! Милосердным и кротким -- спасенье!"
  
   Тот закон на гранитной колонне высокой
   Был начертан: и свято хранится сердцами
   До сих пор там, где Ганг протекает широкий,
   Где свет Истины вечной зажег Гаутамн.
  

------*------

-- 259 --

Отрывок четвертый.

  
   Некогда здесь, близ деревни Далиды, в пещере глубокой,
   Праведный старец, от мира отрекшийся, жил одиноко,
   С Брамой беседовал он; в темноте и молчаньи
   Тесного склепа он видел сиянье
   Радужных крыльев, он слышал небесное дивное пенье.
   Землю преступную, жалких людей, их борьбу и мученья --
   Он позабыл. И душа его в небе витала,
   Радость Нирваны вкушала.
   А на земле в это время был голод.
   От долгого зноя
   Сгинул весь хлеб на полях, и пропало зерно трудовое;
   Речки посохли, леса вековые горели,
   Сочные травы лугов помертвели;
   Край опустел. Все живое, извери и люди, бежало.
   Тигры в трущобе завыли: им свежей добычи не стало...
   Старец услышал сквозь сон неземной созерцанья
   Алчущих крови рыканье.
   Вспомнил он землю, очнулся и вышел из темной пещеры.
   Видит: подернулось небо зловещее дымкою серой;
   Все сожжено; над долиною мертвой и смрадной
   Солнце стоит, как палач беспощадный
   В ярко-багровой одежде над бледною жертвой казненной;
   Кости белеют кругом; а вблизи, на земле раскаленной,
   В корчах упала тигрица, от голода воя, --
   С нею -- детенышей двое;
   Любит она их и кормит. И нет молока у несчастной.

-- 260 --

   Бьются тигрята под грудью иссякшей, терзают напрасно
   едную мать; но она оттолкнуть их не может, --
   Терпит, хоть камни горячие гложет,
   Бездну небес оглашая безпомощным, страшным рычаньем...
   Стало отшельнику жалко; согрелась душа состраданьем.
   -- "Любишь ты, тварь кровожадная!.. Брама Великий!..
   Любит и зверь этот дикий, --
   Любит и кормит, -- страдая, себя не жалея!..
   Учит меня -- человека... И стыдно душе перед нею...
   Мало любил я... Ушел от людей и страданья...
   Жалкая самка! Спасибо!.. Земное призванье
   Ты мне напомнила ныне!.. Бери мое грешное тело;
   Я умираю -- любя!.." Подошел он к ней быстро и смело;
   Сброшена наземь чалма и убогая ряса.
   -- "Вот тебе крови и мяса!.." --
   Крикнул он. Рада тигрица... А в светлых селениях рая
   Рады бессмертные Дивы, бессмертную душу встречая...
   Сжалилось небо: и спряталось солнце за тучей,
   Вихрь над землею промчался могучий.
   Сжалилось небо: и грянули долго-желанные грозы,
   Хлынули крупиые капли дождя, -- благодатные слезы.
   Жертву великую старца -- в незримом чертоге
   Приняли вечные боги.
  

------*------

-- 261 --

Лонгфелло.

Псалом жизни.

  
   Не говори ты мне в печальном песнопеньи,
   Что "наша жизнь лишь сон тревожный и пустой".
   Есть тайный смысл всему, -- всему -- предназначенье;
   Мертва душа того, в ком дремлет дух живой.
  
   Жизнь не обман, не шутка и не сновиденье;
   Смерть и могилы тьма не служат целью ей.
   Слова: "ты прах еси, -- и ты предашься тленью",
   Не о душе бессмертной сказаны твоей.
  
   Не в наслажденьях жизнь и не в тоске унылой;
   Есть и святая цель у нашего пути:
   Любить, творить добро, -- на сколько хватит силы,
   И с каждым новым днем бодрей вперед итти.
  
   Вперед! Не унывай, на свете много дела,
   А время быстрое незримо улетит.
   И сердце бедное, хотя и бьется смело, --
   Нам похоронный марш порой в груди стучит.
  
   Мы на биваках здесь. Весь мир нам битвы поле;
   В бою за Истину, -- наперекор судьбе, --
   Не будь рабом немым, не будь скотом без воли, --
   Иди вперед смелей, умри в святой борьбе.
  
   Оставь о Будущем приятные мечтанья;
   А Прошлое пускай хоронит мертвецов...
   Лишь в Настоящем -- жизнь! И цель в нем, и призванье
   Благословенных Богом искренних борцов.

-- 262 --

   Их подвири, их жизнь, -- пример для сердца ясный
   Того, что можем мы Неправду победить;
   И в темный гроб сходя, оставить след прекрасный
   На Времени песках. И после смерти -- жить.
  
   И может-быть потом, -- когда-нибудь, -- разбитый
   Волнами бурь житейских и заблудший брат
   По тем следам живым отыщет путь забытый
   И бодрость духа в нем они возобновят.
  
   Проснемся же скорей и станем на работу.
   Довольно спали мы, нам бодрствовать пора!
   И пусть живет душа одной святой заботой:
   Трудиться для победы Правды и Добра!
  

------*------

-- 263 --

  

Ли-Гёнт.

Отрывки.

I

  
   Порою в тихий час любви и умиленья,
   Порою в бурный час душевного смятенья
   Мне грезились ,,дела великие" людей --
   Властителей земли, богатырей-вождей,
   Поправших все права, всю волю человека;
   Неправда грезилась, -- царящая от века, --
   И праведной души стремленье к небесам
   Из смрадной, трупами усеянной берлоги,
   Где пушка алчная и меч -- земные боги --
   Царят и властвуют, -- вселяя в сердце страх, --
   Над человечеством, блуждающим впотьмах;
   Где жизнь и счастие забиты силой грубой,
   Где барабаны бьют и дико воют трубы
   Свой дерзкий вызов в бой; где, ужасов полна,
   По нивам мечется безумная Война
   На бешеном коне с кровавой длинной гривой
   И всюду сеет смерть; мне грезился спесивый,
   Высокий, пышный трон; вся Мощь, вся Власть земная,
   Все бедствия, вся кровь Насильем пролитая;
   И ныне, -- говорю вам, -- в тихий час святой:
   Я убедился, знаю, верю всей душой,
   Что Кротость в этом мире всех властей сильнее,
   Что все могущества -- бессильны перед нею --
   Как глупая пальба, и стук, и треск земной
   Пред вечно-кроткою природы тишиной,
   Когда она в ночном таинственном молчаньи
   Мир проповедует без слов всему созданью!
  

------*------

-- 264 --

II

  
   Когда ж пробудитесь от смерти, люди-братья,
   Стряхнув с очей своих кровавый прах земной, --
   И братьям страждущим откроете объятья,
   Прощая и любя воскреснувшей душой?
  

------*------

III

  
   Колеса времени, быстрей в дали туманной
   Свершайте вечное, великое движенье! Вперед!
   И да наступит день давно желанный,
   Благословенный день святого возрожденья!
  

------*------

IV

  
   Преступников не будет. И суды людские, --
   Где взвешивались смело на кривых весах
   Слепыми судьями несчастья роковые, --
   Неправда старая, и ненависть, и страх --
   Исчезнут. Ризою одетая нетленной,
   С небес к нам низойдет в сиянии лучей
   Невинность кроткая. И мир раскинет над вселенной
   Живительную сеть оливковых ветвей.
  

------*------

-- 265 --

V

  
   Вся земля -- эта страшная бойня кровавая, --
   Станет раем цветущим, прекрасным опять;
   Все смирится под кроткой Христовой державою:
   Тигры лютые будут ягненка ласкать,
   Будут с горлицей рядом орлы величавые
   Для бескрылых птенцов своих гнезда свивать;
   Зло исчезнет. Исчезнут народов мучители,
   И в могилу забвение сляжет война.
   Все возлюбят друг друга по слову Спасителя,
   В Божьем мире Любовь воцарится одна, --
   Та любовь, победившая зло и проклятие,
   Что всесильна, бессмертна, чиста и свята, --
   Та любовь, что простила врагам в час распятия
   И в терновом венце воссияла с креста!

Переводы и переделки.

Из поэтов древнего мира.

   Гезиод.
   Золотой век (из "Трудов и дней") 91
  
   По Овидию.
   Поучение Пифагора 92
  

Из италианских поэтов.

   Леопарди.
   Любимая мысль 95
  

Из французских поэтов.

   Ламартин.
   Из поэмы "Падший ангел" 96
  
   Виктор Гюго.
   Перед рассветом 97
   Из "L'annИe terrible" --
   Голоса на чердаке (из "Les Quatre vents de l'esprit") 99
   Исчезнувший город 100
   Караван 102
   Воспоминание (2 декабря) 104
   Чья вина? 106
   У колыбели 107
   Разбитая ваза 108
   Бедные люди 109
   Сказка про льва 114
  
   Беранже.
   Портной и фея 121
  
   Луиза Аккерман.
   In memoriam 123
   Свету! --
  
   Франсуа Коппэ.
   Прощение ("Le Pater") 126
   За столом 152
   Чудный дар 157
   Неблагодарная 163
   Отец 169
   Кирасиры 171
   Мать-кормплица 173
   Нечистые цветы 176
  
   Жан Ришпен.
   Перелетные птицы 178
   Песнь торжествующей свиньи 181
  
   Алиса Шамбрие.
   Перо 183
  
   Неизвестного автора.
   Старый бродяга 184
  

Из немецких поэтов.

   Гёте.
   Из Фауста:
   I. Посвящение 186
   II. Пролог на небесах 187
  
   Шамиссо.
   Молитва вдовы 192
   Игрушка великанши 193
  

Из английских и американских поэтов.

   Томсон.
   Из поэмы "Времена года" 195
  
   Купер.
   Отрывок 199
  
   Александр Поп.
   Отрывки из поэмы "О человеке" 201
   Отрывки из поэмы "Виндзорский лес" 203
  
   Гэй.
   Пифагор и крестьянин 205
   Из басни "Овчарка и волк" 206
   Овцы и кабан 207
   Философ и фазаны 208
   Из басни "Двор Смерти" 209
  
   Перси Шелли.
   Из поэмы "Королева Мэб" 210
   Из поэмы "Восстание Ислама" 212
   Иесня (из "Освобожденного Прометея") .... 213
   Западному ветру 214
   Озимандия 217
  
   Теннисон.
   Спасенный 218
  
   Эдвин Арнольд.
   Восточные сназания:
   I. Грех Бен-Азара 249
   II. Раб Гассана 251
   III. Два повеления 252
   IV. Азраил 253
  
   Из поэмы "Свет Азии".
   Отрывок первый 255
   " второй 256
   " третий 257
   " четвертый 260
  
   Лонгфелло.
   Псалом жизни 262
  
   Ли-Гёнт.
   Отрывки:
   I. Порою в тихий час любви и умиилепьл 264
   II. Когда ж пробудитесь от смерти 265
   III. Колеса времени --
   IV. Преступников не будет --
   V. Вся земля -- эта страшная бойня 266
  
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru